Перевоспитать Клауса Ягера. II часть.

На Крещенский сочельник обещался отец Димитрий дать первую службу и обещание свое сдержал – управились работники с крышей, хоть Федор и слукавил на счет отборной-то березки, но священник к работе оказался непридирчив и принял все, как есть. Промаялся все эти дни Николай со своими думами, а к концу недели уж не смог различить, где сон, а где явь. Чье-то забытое, погрязшее в чем-то черно-кровавом, имя сходило у него с сухих, потрескавшихся губ. Проклятое имя, будь оно не ладно. От того и пил. Пил, как рыба, не ведая ни концов, ни краев. Да знамо, пришлось Федору и Игнатом без него работу по церкви сдавать. Спасибо, что опосля его долю принесли аж на порог. Поглядели на него, разговора заводить не решились – вместо глаз у Николай чернели две потертые пуговицы, позыбливая нехорошим огнем – и откланялись один вперед другого. - Ой, пропадет человек…Ей-Богу пропадет. Жалко, - ныл дорогой Федор, притаптывая снег. Купленные на полученное жалование сапоги натирали ему ногу и шел он, чуть прихрамывая и шумно вдыхая воздух. - Тебе, Федька, зараз всех жалко, голова ты глиняная, - пробурчал Игнат себе в усы и вздохнул, - да…у одних война жизнь к рукам прибирает, а у других и того хуже – душу. Совсем наш малый поник. Может, хворый все же, а? - Да пытал я его…А могет, что порчу навели, а? Сглаз какой? У меня, Игнат, по сей день мурашки от энтой церквушки. Базок в руках, а руки-то – ходуном ходят. Страшно, жуть берет. - Да ну тебя, Федор! Ну дите ты малое, а не мужик, башка твоя дурья. Сколько сменял уж, а все ума у соседей занимаешь, - сердился Игнат. Сердился зараз от того, что сам страхом полнился, а от федькиного нытья и того хуже становилось. Кутаясь в дородный зипун, поспешил поскорее сменить разговор: - Ты лучше расскажи, что с зазнобой своей делать собираешься. Нашел тоже на кого глаз положить. Ты не гляди, что она такая красавица-то румяная. Звестно ведь, чьего она семени. А от энтого добра не жди. Прикончил бы ты. Федор останавливается с распахнутыми гляделками, холодея: - Кого? Старосту? - Тьфу! Да какого старосту! Старосту! Историю энту. Себя сгубишь, и ее. Не хотел гутарить об том, да только Людмила, сноха моя, давеча слыхала, как староста Анну за косу оттаскал, битая ведь ходит, папашкиной-то рукой. Дочери не пожалел. Думаешь, тебя пожалеет, ежели узнает, что ты с нею шашни завел, а? Федор, разрумянившись от гнева, шипел охрипшим голосом: - Выкраду! - Выкрадет он. Постой-ка, закурю, - кривя некрасивые губы говорит Игнат, хлопая себя по карманам. Всходил вечер густыми сумерками, улица был безлюдною и тянулись по снегу плутающие заячьи следы, покою не дающие домным собакам, которые теперь от желания пуститься по делам своим охотничьим, уныло подвывали друг дружке. И снова Федор, растеряв гневливую смелость, начинал заходиться страхом. Не любил он болтаться по ночам, да и улица без людей его настораживала. А тут еще и собаки воют…Известно ж, к чему воют – к покойнику… - Игнат, пойдем, а? - Не бойсь. Я зараз. Скудно светил один единственный фонарь, и дорога, ведущая прочь от Весенки, через пролес, освещалась скверно. От того не сразу приметили товарищи тихо семенящую по дороге тень. Шла она медленно и как будто, прихрамывала. И не от того, что терли ей новенькие сапоги. Шла, часто останавливаясь – перевести дух, сгорбившись, как от паралича. - Тьфу ты, черт! Энто еще чегось?! – взвизгнул Федор, по заячьи отскакивая назад. - Ты чего, дурной? Ох ты, дьявол! – от нежданности Игнат выронил из шатких зубов цигарку и снял с головы сползающую на лоб ушанку. Оба уставились, щурясь в потемках, на качающийся силуэт, который зараз подбирался к ним. - Ой ты, такой-сякой, испужал меня до смерти, мать твою черт! Ну человек это, человек. Или шо, думал, ведьма за тобою пришлась, а? – глумился Игнат, обладавший соколиным зрением – в свое время, служил в снайпером-разведчиком, дважды представлен к наградам – и сумев раньше Федора разглядеть в тоненькой фигурке черты людские. - Да из-за тебя все! Что ты мне нервы точишь, кубыть напильником, ась? – сконфузившись своей слабости, Федор снова вспыхнул, заалел, как молодой мак на полях, - вот я тебя, дьявола культяпого… - Да остынь ты. Эй! Ты куда, добрый человек, путь-то держишь? Товарища моего вот напугал. Зараз подскажем! – крикнул Игнат. - Слушай, а кто это? Ранен он, что ли? – проговорил Федор, приглядываясь – путник замер, как зараз молнией пораженный, не решался дальше ступать. - Кто ж его разберет? – полушепотом ответил Игнат товарищу, а зараз крикнул, - да не бойся ты! Иди! Коротко и неровно дернув скрытой капюшоном головой, нежданный гость пошел, озираясь. Тусклый свет фонаря полз ему под подсиненные бессонницей веки, а взгляда тот не показывал, да все сбивал плотнее холщовую ткань к голым щекам. - А, тьфу ты, Игнат, - облегченно выдохнул Федор, - так это ж богомолец калиновский-то…Ой, дела-а-а, а я то уж… - Да помолчи ты, курья щелуха, лаешь вечно не по делу, - осекал товарища Игнат, - ты чего это, братец, по ночам то шукаешься? Куда идешь-то? Отчего-то Игнату, человеку вообще-то нрава не самого дурного, дурнее отыскать можно, стало жаль непонятного, неприкаянного человека. Владал он такой чертой. Жалостью к людям, тем и жил. Ворчал – этого не отнять, но никого не обижал. Даже болтливого Федьку. - Да мне бы…найти мне надо. Двенадцатый дом – по той ли стороне? – шумно сглотнув, ответил богомолец. - По той, до пруда – налево, - отвечает Федор, - так…погоди-ка. Так Колькин же это дом. А ты чего туда? - Отстань от человека, Федор. Не лезь, не твое это дело. Пойдем. Пойдем, сказал! – Игнат, ухватив любопытного товарища за рукав, упрямо потянул его подальше от проселочной дороги. - Пойдем, пойдем! Заладил! Ивушкин мутным взглядом упирался в опустевшую бутылку и тяжело переламывал нудную нутряную боль. Собрав на скулах рытвинки оседлых морщин из старого, покрывшегося пылью и еще кое-какой домашней дрянью зеркала, глядело на Николая его отражение. Глядело – невесело улыбалось. Да…Нынче о радости как-то не помышлялось. Девалась куда-то вся его жизнь и думалось, более ждать нечего. Ни чем не испугаешь, ни чем не удивишь. - «Да нет…Это я малость слукавил. Как же эта нечисть уцелела-то? Живой ведь, сволочь. Что ж ты не сдох-то, а? Мне ведь тебя таким случаем, своей рукой прибить придется. И чего тебе теперь, а? Вот я мертв, и тебе бы мертвым быть. И все. А ты…» Каплями сходился на лбу у Николая пот, и ручьем сползал вниз – воспоминания терли ему душу, дергали и искореживыли. Так менялось его лицо – от доброго становился он на секунду похож на прежнего веселого, охочего до жизни парня, от поганого – в раз обрастал морщинами и глубже клонилась его голова. Сообразив, что снова тянет в тягучий, беспросветный кошмар, Ивушкин подскочил, уронив табурет, на котором сидел и опрометью вышвырнулся в коридор, оттуда – во двор. Хотел бы шарнуть по шаткой дверце, да та застопорилась, кубыть налетела на что-то. Со второго рывка поддалась, отворилась и ударила Николая в лицо вечерняя изморозь. Погодя, вышел, да зараз споткнулся. - Это что за черт еще! – всколыхнулся Ивушкин, путаясь в собственных ногах. Черт, конечно, его своим погостинством не обрадовал. Впрочем, лучше было бы для всех, если бы это и впрямь был черт. - Ты? Допился я, что ли…, - выдыхает Николай. Знакомо блеснули в темноте глаза. Клаус, дрожа от холода, поднялся на ноги. - Изменился…ты, - шепотом говорит Ягер, чуть улыбаясь, - а я чувствовал, что ты жив. - А я так хотел, чтобы ты был мертв, - невидящими глазами глядит на него Николай. И тянет руку. Убедиться, что ум его еще от беленькой-то не тронулся. Щека теплая, ладонью Ивушкин чувствует знакомый шрам, следом – еще несколько. Поприбавилось за эти годочки. - Явь, стало быть…Ну, раз явь – сладим и с этим. Ударил резко, даже не замахиваясь. Опять же – себя убедить, не сон ли. Но судя потому, как рухнул у его ног Клаус – не сон. Вмиг исчезло всякое помутнение, одной только яростью золоченной голова занялась. Годами она росла да множилось, и во всю силу только сейчас вошла. Потянув немца за грудки Ивушкин вталкивает его в дом. - Нечего нам с тобой по ночам людей пугать. Свои у нас с тобой разговоры. Скользят ноги Ягера по ступенькам, едва только их касаясь – Николай тащит его с собой силком, не дав ступить толком. Опосля, уже в горнице, Ивушкин швыряет Клауса на пол, выбивая дух. - Что ж ты, тварь, натворил? Ты ж…ты ж двоих детей сиротами оставил, - на глаза Николаю накатываются гуськом зло-обжигающие слезы, под стать его взгляду. Пока нежданный гость не пришел в себя, бьет ногой куда-то в ребра, не сумев подавить в себе ощущение умиротворения от кажинного удара. Бьет кулаком и кажется – что – то дурное уходит, выправляется. Пусть и секундой. Пусть и так. Но легче становилось. - Ты ж, скотина, а! Ты мне, сука, там троих людей положил! Ты положил, а груз мне оставил, да?! – задыхаясь, Николай колотит еще несколько раз. Ягер только закрывает глаза и сжимается. - Подожди, дай скажу…А потом хоть убей, - хрипит Клаус. Кровь заливает ему лицо и Клаус кашляет, давится словами. - А я тебя и так убью, - со злой усмешкой отвечает Николай, - я ведь во сне каждую ночь видел, как тебе горло перегрызаю. На Клауса посыпались удары без разбора, его катали по полу, били зверски. Рука у Ивушкина еще больше потяжелела за то горькое для обоих времечко. А душу он отводить умел. А у Ягера – не в пример – хромою болью наливался разум, и разучился он себя жалеть. Отчего-то не получалась теперь у него эта наука. Ребер, скул, пережатой, вдавленной в пол ударами груди было не жаль. Мертво-смиренным взглядом, ежели получалось, жадно вглядывался Клаус в пожелтевшие, выхолощенные, но все еще знакомые, родимые глаза. Страшный удар в голову и все гаснет, только горлом ощутил немец, как подкатывает кровавая тошнота. Глухой, тяжелый жар томится змеей внутри, а помедлив еще чуть, сознание возвращается сухим страхом – Клаус чувствует, как прижимается к холодному полу голой поясницей. Сапно дыша, выгнув изуродованную шею, криком зайтись не смог – вышло только рваное, хриплое дыхание. Зараз остался он и без рубашки – под тяжелой, сухой рукой та разошлась легко, как паучья паутина. Клаус отчаянно и безнадежно хватается за цепкие руки Николая, так яростно сдирающие с него исподнее, ледяной ужас забрался ему в горло и мешал дышать. - Ха! Да я гляжу, кто-то тебя на славу отгулял, - ехидно говорит Ивушкин, разглядывая голые бедра, в кровавый, крупный рисунок - Такой же росписью исполнились и ноги – желто-синюшные подтеки заживали дурно, и теперь уползали к пояснице, - знамо мне, под кем ты валяешься ночами. Причащаться успеваешь, али как? Ломать было нечего – все изломано уже давно, и Николай для отрады своей бьет Клауса по лицу еще несколько раз. Да так крепко, что у самого костяшки задумали гудеть, переливалась тусклым отблеском на них вишневая кровь. Бить ему быстро наскучило – по-скотски оно было приятно, но глаза немца были настолько тусклы, настолько мертвенны, что вскорости бросил Николай это. Другое дело - взять силой, размазать последние остатки духа по полу дегтем, отпилить тупым инструментом слабые нитки позвоночной жизни. - Только не ты…пожалуйста. Умоляю, не делай этого со мной…так, - бессвязным, искореженным шепотом просит Клаус. Просит, а заприметив в черно-кровавом взгляде искорку ехидного удовольствия, откидывается назад, сотрясаясь в рыданиях. - Ты мне не жалься, не пойму, - говорит Ивушкин. Короткими ногтями впиваясь в незащищенное горло, входит размашисто, но подозрительно легко – зараз будто бы до него здесь ни дать, ни взять побывала сотня. Разве что злого, испоганенного удовольствия это никак не лишает. Хорошо было дьявольски. Дьявольски хорошо – глядеть в застланные соленою водой глаза. Двигаясь рвано, во всю свою силу, разливаться острым наслаждением. Чувствует, как вяло пытается Клаус свести худые ноги, как разражается обезумевшим плачем, как бьет его запоздалая, волчья дрожь. Он жалко прикрывает синие веки, и его снова бьют. - В глаза мне смотри, тварь, - шипит Николай, ухватив его за волосы. Искры сыплются, честное слово. Больше Ягер не прячет взгляд, не вырывается, не кричит. Только дрожит, как при чумной лихорадке. За мгновенье до конца, его прибирает к рукам темнота и голова катится на бок, задушенная звериной жестокостью. Отдышавшись, Ивушкин поднимается на ноги, шатаясь. Ноги у него подрагивают и разум туманится от пережитого удовольствия, зараз – как в пустыне ключевой воды испил. - Ишь ты…, - поддев подбородок немца ногой, Ивушкин коротко бьет по ребрам, - твое счастье, если до утра не сдохнешь. Перешагнув, Николай бредет в спальню, где еще несколько раз прикладывается к бутылке, уставившись истуканом в одну точку. Его понемногу сваливает ночная дрема, и он засыпает сидя, отведя затылок назад, и ни о чем не думая. Падко человеческое сердце на страхи. Зараз и у храбреца оно исходит истомою, что про простой люд говорить. Свои неописанные законы диктует людям жизнь и зараз не поймешь, на какую тропу она выведет. Ивушкин считал, что все самое страшное он уже пережил, посему бояться отвык и жил с туманом равнодушия в позвонках, носил спиной перенесенные невзгоды, а вместе с тем и разучился думать о других. Сон его ладился с каким-то непонятным предчувствием, волную плыло в воздухе что-то чужое, живому человеку непонятное и незнакомое. Дыхнуло Николаю в лицо замогильным холодом, сырой землей-матушкой и поднялся он рывком, слепо щурясь, озираясь по-заячьи. Опаляемый тревогой, покрутил бесноватой своею головой и вздрогнул: спиной к нему, окутанный какой-то туманной дымкой стоял человек, чуть горбясь, сведя лопатки и спустив плечи. Ивушкин похолодел. - Дядька Пантелей…А ты это…чего ж здесь? – испуганно спрашивает Ивушкин, чуть пятясь назад. Старик обернулся и скривился. Смерть как будто бы его омолодила, стан крепче держался, борода блестела и глаза полнились неведомою мудростью. - Чего ж здесь, - передразнил Пантелей, уселся на стул всем своим весом и уставился на Николая, - на тебя вот, сволочугу, посмотреть пришел. В гляделки твои бесстыжие. Николай отвел глаза, горько усмехнулся и скрипнув зубами, опустился на кровать: - Виноватого ищешь? Пантелей прищурился: - Али ты не виноват? - Виноват. Виноват, дядька, твоя правда. Крови у меня просишь, а тебе это дать не могу, хоть в пекло меня утащи. Не могу. Думал, зубами глотку перегрызу…Не вышло. В серых, предутренних сумерках лицо Пантелея мерцало, кубыть свечным пламенем. Он тяжко выдохнул, пожевал губы и продолжил: - Что ж ты, парень, с собой сотворил-то? Ты гляди…злобой порос, корни твои чертовы…Да что теперь уж. Столько дел натворил. Руки я твои вижу. В крови они. Николай опустил взгляд и вздрогнул – ладони и впрямь вымазаны густой, тягучей, жадно-красной кровью, и с тихим вскриком отшатнулся. - Ишь ты...Каков молодец! – Пантелей кивнул в сторону прихожки, губы его продолжали кривиться, прыгали- отвел, стало быть, душеньку? Полегчало? А я ведь ишо при жизни догадывался. Да только я его не сужу. Хоть и срамно, и перед Богом грех, а не сужу. Потому как не за им вина, а за тобой вот, сукиным сыном! - Да я же…, - начал Ивушкин, глотая подступивший к горлу ком, - он же вас…а я… - А ты…, - Пантелей плюнул себе под ноги, - а ты, значит, холера проклятая, казнь Египетскую здесь учинить решил? Злые слезы обожгли зрачки, каменной тяжестью занялась у Ивушкина грудь, голова падала, как перебитая. А потом зло зашептал: - Моя вина, говоришь? Моя вина в том, что он мне душу изуродовал? - Сам ты себя изуродовал, - с презрительной жалостью отвечает Пантелей и снова обернулся, выглядывая из-за угла туда, где в полубреду судорожно бился немец и вздохнул, - Дурака кусочище. Тебя вот защитить хотел, от того и не пожалел ни себя, ни других. Да, впрочем уж, какие тут теперь разговоры? Нас бы так и так там положили. И тебя вместе с нами. Многого ты, Николай, не знаешь. Злобу ты в себе взрастил. Вот с себя теперь спрашивай. - Ты чего это говоришь? – Ивушкин поднимается на ноги, съедаемый необъятною тревогой. - Да ты и не поймешь, - дядька вдруг улыбнулся. По-доброму так, по-отечески, - жалко мне тебя, Николай, жалко… Ивушкин хватает ртом сухой воздух, как выброшенная из сетей рыба, горло ему стягивает невидимая петля, опосля – сухой, хриплый крик, сильная боль в сердце, и он…снова вскакивает. Там же, где и уснул, с испариной на лбу, дыша тяжело, загнанно. Потирает дрожащими ладонями лицо, нашарив рукой бутылку делает несколько внушительных по силе глотков. Опосля, болтаясь и едва переставляя ноги, выбирается из спальни и холодея, воровато заглядывает в прихожку. Клаус с широко открытыми глазами глядит в потолок, вяло пытается свести босые ноги. Изредка его сотрясает дрожь, он борется с подступающими рыданиями. Ивушкин подбирается к нему, долго глядит в мертвенно-бледное лицо, опосля чуть не вприпрыжку убирается во двор. На улице его долго рвет.