Перевоспитать Клауса Ягера. II часть.

Владимир Федорович , староста деревни, человек был непростой. Ушлый. По головам ходил так, как будто казачка выплясывал, за ухом не свистело. Не шибко его уважали в селе, да связываться никому в охоту не было. Нынче староста ходил в большом почете у здешней администрации. Умеючи находил он подход к каждому – кому партийный билетик приобресть поможет. Кому – лишнюю копейку от чистого сердца в карман сунет. Наш поспел везде поспел, что называется. Скоронько женился он на дочери здешнего священника, с нею получил и приданное. Опосля, имея за пазухой жилку подпоясанного торгоша, разводил лошадей, даже добился вывода собственной породы – зараз отправляли на конезаводы, выставки и за границу. Жена Владимира – сухонькая да беленькая, как моль – оставалась всю жизнь затворницей, носа из дому не показывала, прижила с мужем троих дочерей. И всякий раз с недовольством и брезгливостью поглядывал староста на свой выводок, и думал: - «Да…зараз не дал Бог сына» В селе Владимира знавали скрягой да подлизой, а меж тем, мало кто знал, что таится в подпорченной его крови, и в обглоданной пороками душе. Мало кто догадывался – хучь на разновсякие выдумки и горазд был народ здешний – о том, с каким слюнявым удовольствием староста уничтожал неудавшихся жеребят. То бишь, слабеньких, невыношенных толком. С годами разницу между людьми и лошадьми видеть и на вовсе перестал. Падальщик по своей натурке, Владимир долго, охочими до страданий маленькими глазками выискивал себе податливого цыпленка, опосля принимался на живую выщипывать у него молодые перышки. Еще до дня Славной Победы, в погожие дни, на Казанскую, возвращаясь со службы, нарвался Владимир на Ульяшку, соседскую вдовую дочурку. Прехорошенькую. Такой, поди, и на свете то больше нет. Жила она с матерью Устиньей на окраине, и входила в женские лета, когда тонкий, девичий стан еще не тронут тяжбами бабьей доли. Видывали, что нахаживать стал к вдове староста. И в последнюю встречу их случилась ссора. Повода, оно и понятно, никто не узнал толком. А девка пропала. Как сквозь землю. Опосля, на следующий мясоед нашлась. Мужики рыбалить на Царев пруд двинулись, тут она, родненькая, и появилась – зараз, как лед сошел. Всем селом хоронили. И староста тут как тут. А как же ж – первый благодетель на всю округу! Только Устинья, озверевшая от горя, с побелевшими глазами бросилась на Владимира. Дура баба, сама не своя. Что тут скажешь? Может, и догадывался кто, да не сказали. По той же весне Устинья и померла. С кого спрос держать? То-то и дело, что не с кого. А потом раз с гостями – да не абы откуда, а из округа – отправился староста на уток, хвастаться здешними угодьями. Только вот набрел не селезня, а на человека. Странного человека. И что-то такое было в его глазах – глазах опустошенных – что внутри у Владимира снова заплясал поганый огонек. Тут уж бояться было нечего. Парень не здешний, искать никто не будет, зато веселья на год вперед хватит. И стесняться некого, компания самая подходящая. А уж как вырывался он, как кричал, зараз куренок перед порубкой. Одного староста не углядел – после всего, играя маслянистыми, потемневшими от пережитой радости глазами, передумал староста заметать следы. Уж больно глянулся ему паренек, чего бы для себя не сберечь? Пока думал – тот возьми и сигани с кургана, ахнуть не успели. Староста только скривился и впервые в своей жизни о чем-то пожалел. Опосля, ходил злой и хмурый. Подковал его мальчишка, стервец. Так он думал, пока не побежал по селу слух – кто-то утром из домашних обмолвился – появился в старой церкви странник. Весь переломанный, перебитый, а шрамов на лице – тьма тьмущая! Еще с полгода староста неотрывно, исподтишка глядел на богомольца, признав за ним своего недавнего знакомого. Улучив момент, когда привел к отцу Димитрия на исповедание свой бабий выводок, выцепил странника на базу, прижал в сенцах, зажав рот сухой ладонью. - Не мордайся, не шуми…Не думал я, что ты живой. Крепкий, стало быть. Зубастый. Да ты не бойся, ко мне поди. Не обижу. А не придешь, не обессудь – жизни тебе тут не будет. Ей-Богу не будет. И с животным восторгом вглядывался в затравленные глаза. Отнял руку, отпустил. Деланно-бережным жестом смахнул с дрожащих плеч невидимую пыль. - Звать как? Не собака же ты, в самом деле. Не наш ведь, глаза твои вижу, хучь и болтаешь по-нашенски. Сверкнув серыми глазами, богомолец вдруг вывернулся, сцепив зубы. Изловчившись, оттолкнул от себя Владимира. Оскалился. Сплюнул себе под ноги: - Поляк я. На родине меня Клаусом звали, а на твоей земле имени носить не стану. Не стоишь того. - Ах ты, стерлядь! Вот, значит, как! Щенок, да я тебя… Шагнул было на наглеца, да только острым боковым зрением углядел темнеющею на ранней траве черную рясу, и осекся. В тот день пришлось Владимиру отступить, и злился он пуще обычного. От того, под раздачу на гостевой день, попалась под отцову руку Анна. Да еще имела неосторожность неугодное слово высказать. Спасаясь от отцова гнева, Анна выскочила во двор, с него – на проселочную дорогу. Там, в потемках путаясь в юбке, налетела на кого-то. Под ноги с ведра брызнула колодезная вода. А разглядев на чужом лице сияющие в темноте белесые прутья шрамов, отскочила обратно. - Я тебя, стерву, запорю! Чертово отродье! – краснея от злости да пыхтя от собственного веса ревел староста, приплясывая за дочерью. - А ну стой, папаша. Ты сперва меня погонять попробуй. Неожиданный у Анны защитничек оказался, ничего не скажешь! Так состоялась их третья встреча. А как третий случай, как известно, добро для одного, да худое для другого. Крепко тогда ему досталось. И от старосты, и от гостей его. Хорошо, Димитрий, заждавшийся постояльца своего, вышел на встречу. А так кончилась бы вся его горькая жизнь. С той ночи староста крепко затаил обиду на обоих. И, как цепной пес, ждал только случая сорвать поводок. Пробыл Николай у знахарки еще с неделю – не то гостем, не то Бог знает еще кем. Постепенно окреп, оправился. Живою водицей зазвенела в нем вновь загорячившаяся кровь – будто бы ручей, пробудившийся от зимней стужи. Гаяна его не гнала, сама в расспросы не пускалась. Оно ей и не нужно было. Умела старуха без всякого слова разобрать, что человек на сердце таит. Словцом нынче обмануть все горазды. Зачернит, затянет оно, заклюет истину, разум заведет поволокой. А вот сердцем врать еще никто не научился. Немца Ивушкин видел не часто – тот возвращался в старухино логово лишь глубокой ночью. Они не разговаривали. Лишь иногда только ловил Николай затемненные, с плеском несбывшегося счастья глаза Клауса, переливающиеся в потемках. - «Может, оно и справедливо. Ты не получил меня, я не получил спокойной жизни», - думал Николай, отвернувшись к стене. Ощущая, как под свечой мечется позади него тень Ягера. Простить ему ту давнишнюю, страшную обиду он не мог. И в себе разобраться не получалось. Где-то внутри, под семью замками, трепетно берег он тускленький огонечек – жалкий уголек разведенного Клаусом любовного пожара, остатки былого, крылатого счастья. Ко всему, змеиной отравой вошла в сердце остро-соленая ревность, гуляла по жилам и дергала за кривые позвонки. От того, скрипнув зубами, Николай по ночам кусал край застиранной наволочки, ощущая себя ни много, ни мало – собакой на сене. Сам не ам, и другим не дам. Вскорости, порешил, что надо бы и честь знать. Угораздило к ведьме в должники записаться! - Я, бабушка, к себе пойду, - осторожно сказал как-то по утру Николай, отводя в глаза. Отчего-то говорить с Гаяной ему было неловко, неудобно. И в одно время – убраться хотелось поскорее. - Ну, ступай, - старушка, щурясь от брызгающего из оконца солнечного света, прихлебывала чай из блюдца и на Ивушкина не глядела. - Слыхал я, что денег ты никаких не берешь. Посоветуй, чем должок перед тобой отдать. - Не беру. Правду гутарят. Что мне они, деньги-то ваши, а? Ты вот что – раз в семеденницу ко мне захаживай. Будешь мне дрова носить. Стараясь ничем не выдать своего несогласия да нежелания – уж шибко не хотелось ему лишний раз немцу на глаза попадаться - Николай кивнул. Кивнул и дальше потеснился к двери, неуклюже обуваясь на ходу. А Гаяна вдруг вскинула на него бритвенный взгляд, прошамкала: - Бабка мне еще моя раз говорила – цветет, говорит, на Купалу трава одна. Раз в году цветет, кубыть папоротник. Одолень-трава зовется. С виду неприметная вся, перешагнешь – не заметишь, а силу в себе страшную таит. И на глаза попадается только раз. Пропустишь – не обессудь, в руки больше не пойдет. Так-то, милок! - Я, бабушка, не пойму… - Ступай, говорю, отсель! Ишь, шастают все тут! Так и не разобравшись, Ивушкин выпрыгнул за дверь, почесывая затылок. Ну ее. Ведьма и есть ведьма! Мало ли, что там у них на уме. Один черт и разберет. Домой добирался чуть ли не бегом, лишь бы каким случаем Клауса не встретить. Ни по чем сам себе Николай бы не признался, да только прижил он себе еще один перед немцем должок. Обязан ему был теперь, и крепко это ему не по нраву былось. Меж тем, шибко обрадовались возвращению Николая его сотоварищи. Федька нынче гостей собирал – Настасьины именины править. И зазвал таки Ивушкина к себе на застолье. Доселе нелюдимый Николай, к большому удовольствию Федора, вдруг согласился. И смеялся весь вечер, и песни пел, да еще и домой ажник на своих двоих пришел. Запойно пить больше не хотелось, и спал он замечательно. Твердолобо решив обо всем скорее забыть, Ивушкин с черным отчаянием пытался наверстать упущенную с рук жизнь. Зараз стал появляться у Федора, с легким задором ловил взгляды красивых, подведенных глаз Настасьи, и с охотой теперь ходил за работой. Проведал ребятишек, принес с фунт сладких пряников. Казалось ему, что все плохое ушло, и память о Клаусе вместе с ним. Смыло все ключевой водой. Все чаще он смеялся. Все реже - вспоминал Ягера. И у старухи его ни разу не заставал. Жизнь шла своим чередом, и по видимости, к Николаю была благосклонна, потому как вскорости зазвали плотников на работу в город, и бесхлебная судьба им под ноги не бросалась. На Масленицу снова собрались у Федора, и на радостях чуть ли не всю деревню кругом собрали. - А я вот, братцы, об чем нынче подумал. Это раз такие нынче дела, так, верно, и не видать нам больше войны-то, а? – полушепотом спросил Игнат. - Тю! Да какие могут быть у нас войны? Зараз воевать не с кем! - А то как же! Ишь, нынче какие оружия-то пошли! - Кондрат, а ну-ка расскажи нам, братец, как ить ты по Европе в одних сапогах отходил? Наливай, товарищи, послушаем-с! - Да ты лей, не жалей. Батька гутарил – ежели не до краев, так и жизня не полная будет! А у меня Татьяна на сносях, мне помирать нельзя! - А ты, сваток, не забыл, как мы немчуре под зад да по Киевом, а? - Рассказывай! Завязался разговор, и перекрикивая друг дружку, вспоминали дни Славной Победы. Как сила солдатская немцев под Тихвин гнала. Потонув в ворохе голосов, Николай улыбался, но в разговор не вступал. Искоса и лукаво глядел на Настасью. Известно было всему селу – девка была гулящая. С кем только за энти года не перегуляла, бесстыжая. Знать то знали, но в лицо не говорили. Федора в деревне уважали и за сестру жалели, и молчали, раз уже так пошло. И Николай, к делу сказать, сам не брезговал, еще по февралю утянула его Настасья на сеновал. Опосля, ночевать еще раза три приходила. Поймав такой же призывный, знакомый взгляд, потянулся вслед за нею, напоследок пошловато подмигнув Игнату, велев взглядом покликать, ежели чего. Красивая, как наряженная к Новому году елочка, Настасья, играючи, резанув воздух звонким смехом, шагнула под дровеной навес. За заревом мелькнул красный узор ее платка. Подавшись вслед за ней, воровато обернувшись, Ивушкин ступил под навес - Не боишься, что увидят? - Николай в потемках нашарил твердо очерченные девичьи плечи, плотно схваченные донским полушубком. Настасья улыбалась: - Не боюсь. Кто же мне теперь закон, а? У брата свои ноне думы, а мужа у меня нет. Не перед кем мне ответ держать. - Ничего, стало быть, не боишься? – веяло от Настасьи горьковатой вишней. - Ничего не боюсь! Ты сам-то…не убоялся. А то глядишь на меня, глядишь, как на золотую…Послушай, а кубыть и правда, а? Золотая я? - Золотая, - кивнул Ивушкин и потянулся за поцелуем. Опосля глаза поднял и впервые заметил - брови подружницы уползали вниз виевато и неровно, кишась короткими прочерками черноты. Подбородок тянулся углом к крепкой, смуглой шее. От этого вдруг почему-то замутило. Он вспомнил точеную шею немца. По ноздрям ударил его запах, и какая-то странная тревога внутри забрызжала, завизжала. Как колоколом по голове с раннего утра, аж сердце защемило. И где-то внутри – из-под сердца – жалким, звенящим голосом кто-то звал его по имени. - «Беда - вспыхнуло в голове черным пожаром, - как есть – беда.» Настасья, моргнув ласковыми телячьими глазами, отпрянула, заглянула в лицо: - Ты что, Коль? Тряхнув головой, Ивушкин круто развернулся и, ни слова не проронив, двинулся черт знает куда. Зараз бегом. Ноги сами несли его. Сиганув обратно в горницу, Николай пробился к Игнату, подергал того за рукав: - Слушай-ка, мне зараз в Калиновку надо. - Эге, парень! Куды мне, земли не увижу. А ежели надо – седлай сам, они у меня неприхотливые…Да погоди, там у кургана не правь, повороты крутые, оболомишься! – крякнул Игнат и тут же про Ивушкина позабыл, потянувшись с кем-то чокаться, смахивая с бороды брызнувший хмель. - Благодарствую! Заправляя коня трясущейся рукой, путаясь ногами в рыхлой почве, Ивушкин кусал на позднем морозе губы. Скользкая тревога ежила пальцы, и подгоняла зараз лучше хлыста, благо резала по позвонкам. Сцепив удила, швырнул коня в галоп, навстречу южному ветерку, от которого тут же заслезились глаза. Дорогой к нему прицепилась чья-то собака, облаяв с ног до головы и пугая вороного. Проводила до самой деревни и там отстала. Меж тем, прыткий вороной от страха дорогу чуть разбирал, правил Николай, натянув удила и поругиваясь. А дальше пришлось идти вслепую, прямиком до полеска. Там, оставив коня отдышаться возле Димитриевого двора, поправив съехавший полушубок, Николай замер у хозяйского крыльца, поджав губы. Свет в окне тускнел, будто свеча недогоревшая. А что сказать? Нате-здрасте, мимо проезжал? На кой дьявол вообще явился, да вдобавок ночью, перед кем слово держать? Ну идиот. Ну как есть – идиот. Так бы невесть сколько промаялся бы Николай у двора, ежели не услышал чей-то жаркий шепот. Да не из дому, а дальше, ко дровне. Опасно скрипнув сапогом, прокрался воровато дальше, у сенцов замер. Вслушался. - Да чего бояться, а хучь и бойся – идти надо. Хозяин, он ведь просто так не зовет. - Чего ж ему ночью надобно? - А то не разбираешь? - Я, дяденька, мало что разбираю. Только добрые люди по ночам дома спят. - То-то и оно, что дома. Разве ж здесь твой дом? Приблуда ты. А ну ступай, покуда не осерчал! Пошел! Живо! По голосу Ивушкин угадал Сашку-Хохла. При старосте тот старшим конюхом ходил, Николай к нему стойла чинить ходил. Под стать хозяину, ушлый человечек. Хитрющий, как раздобревшая лиса. Второй голос и узнавать не пришлось. Знал он его лучше собственного. - Да хоть тут меня прирежь – не пойду! - Ах, не пойдешь…Ну гляди! Я ж с тобою не так загутарю! А потом что-то надвое свистом разломило воздух. Хлюпнуло что-то, как сапогом в весеннюю грязь. Какое-то телячье мычание. И короткий вскрик. И снова свист. - А ну ступай! Разве мало тебе? Ступай, говорю, сукин сын! Тоже мне – оскорбленная невинность! Вставай. Тенью выскользнув из-за угла, Николай чуть не в слепую ухватил Сашку за рукав, дернул на себя. Тот, испугавшись, толком ничего не поняв, вывернулся, отскочил. Проморгался. - Ты еще…чего? Кто тут? - Как кто? Господь Бог на землю спустился! Шагнув назад, но не отвернув головы, Ивушкин нашарил в потемках немца, поднял на ноги. От греха подальше, встал перед ним, ощутив спиной сбитое дыхание. Конюх, прищурившись, и кажется, признав Николая, поспешно и нервно отряхивался, скалясь: - Нехорошо в чужой говор вступать! Чего влез? - Надо было, вот и влез, - гаркнул Ивушкин, ступив вперед. А конюх вдруг, замест того чтобы отступить, с разбегу рванул на Николая. Да не то себя переоценил, не то совсем даже наоборот. Подавшись назад, Ивушкин с готовностью перебросил тучного противника в сторону. Тот, крякнув, растянулся на сырой землице, приложился головой с дури и принялся похаркивать. - Ступай ты…к себе. И зараз тут больше не появляйся. Чай, не обрадуются, - проскрипел Николай. Конюх, потирая ушибленную голову, поднялся. И с минуту еще смотрел на противника, будто соображая, хватит ли у него силенок на второй заход. Потом же, плюнув под ноги и поджав губы, воровато оглянулся и заковылял прочь. - Ну? Живой? – сопроводив Сашку сухим взглядом, Ивушкин обернулся, нашарил в полутьме серебристые фрицовы глаза. - Ничего, - хрипло отозвался Клаус. Поднялся, стряхнул с себя залежки грязи со снегом. И снова поднял взгляд, - а ты тут как? - Об косяк! – сердито бросил Николай, и более ничего не спрашивая, шагнул вперед, сцапал немца за ворот, подтащив, толкнул к крыльцу, - ежели пришел, пошли. Разговор есть.