Перевоспитать Клауса Ягера. II часть.

Клаус смешно щурил глаза – так большая кошка жмурится от беспокойного весеннего солнца – склонившись, непослушной рукой тягал стежки старой рыболовной сети. Ивушкин ни по чем бы не признался, что сети у него до того худые, что их и сеять стыдно, а все потому, что терпения на починку у него не было никакого, мешал неусидчивый нрав. Силясь, несколько раз брался он за это дельце и бросал опосля ни с чем. А по что виноват он, что мать на сносях никаким смирением сына не наделила? Зато немцу починка давалась с необычайной легкостью, даже с такой вот неповоротливой рукой – пальцы его немного подводили, и злясь на нах за то, Клаус останавливался порой, стягал кисть и снова принимался за дело. Браться за что-либо другое Николай ему не позволял, и с руганью затолкал собравшегося было немца на почистку оставшегося снега обратно в дом. А с неделю назад случилось страшное… И впервые за долгое время Ивушкин припомнил молитвы. Как тут было не припомнить…. Господи Боже, пусть это будет что угодно…Что угодно, он был согласен на все – гарь кривящейся под огнем брони, осколочное ранение, фрицевская орда, да хоть чаепитие у Гитлера на заутрене… - Ты сказал, что угодно, - тихо шепчет немец. - Нет. Ни за что на свете, и не проси, - бледнея, одним только сухими губами проговорил Николай. - Пожалуйста… Клаус опускает глаза – любая просьба дается ему тяжело. И просить снова он не решится. Николай это чует, как пес, который берет след…Неужели ему взаправду придется пойти на это, придется двинуться, уступить…? Будь оно все проклято! - Так вот и я говорю, командир, хорошая коза! Надо брать! Ты глянь – задаром отдаю, пожалей животину, али на тебе креста нет? – толстоватый гражданин улыбается гнилыми зубами, расхваливает молочную козочку – ну писаная красавица, а молоком таким, поди, и в райских садочках не побрезгуют. Золото, а не скотина, хоть памятник ей прямо тут и ставь! - Да черт с тобой…Далась тебе эта коза, - ворчит Ивушкин, выворачивая кошелек, и проклиная фантазию притащить немца с собой на рынок. Нет бы одеться по-человечески…Козу ему подавай! Пришлось им таки, домой возвращаться втроем. Хорошо, работники с лесопилки возвращались – по путях добросили, а то хорош бы он был, Ивушкин, с козой-то на поводке. Тьфу! - Веревки теперь с меня вить будешь? – бормотал Николай, разбирая покупки, - ты еще в дом ее приволоки, спать будешь в обнимку! Куды я ее дену, а? Делать с ней чего теперь? - Жалко, - тянет Клаус, гладит блеющую Белку, и робко улыбается. И Николай отступает. Коза так коза, чего уж тут… Пришлось устраивать неожиданную гостью в сарае – благо, сеном не обделены. Впрочем, Белка оказалась ничуть не прихотливой, по дому не скучала, а молоко и в самом деле давала отборное, уж нечего было в упрек сказать. Опять же, немец был при деле – Ивушкин зачастую из дому убирался спозаранку, к апрелю работы было по локти, греби – не выгребешь. И каждый раз уходя, скрипел сердцем. Оставлять Клауса одного было страшно до смередушки – мало ли. Староста не дурак, напрямую идти не будет, а подлянки всякой можно ожидать. А был еще денек, когда Николай вернулся совсем уж поздно – ночь полночь – занес на порог ноги, уселся в углу и сидит сиднем. Сам красный, как мак в полях по лету. Испуганный Клаус тут же подобрался к его ногам, вцепился мертвой хваткой в руки и одними только губами спросил: - Чего ж? Что случилось? Николай пожевал губы, выдавил: - Того ж. Наделали мы с тобой делов. Вот говорил же тебе…А ты что? – и вдруг начал корявым фальцетом, передразнивая Ягера: - Да кому мы нужны! Да тебе показалось! И в самом деле случай был. С порубкой нынче что не день, то трагедия. На выделенный вечер Ивушкин опоздал, вернулся поздно, и пошли в самый сумрак, через полесок, за ручей. А когда обратно шагали, Николай, веселый от хорошего дня, утащил-таки Клауса в можжевеловые кусты. И меж горячих поцелуев разобрал чей-то чужой шаг, чуть было головы не поднял, а как глянул – никого, тишина…На том ему и думалось, что показалось. Да и с немцем в охапку об чем только не забудешь, имя бы потом свое припомнить… Чего ж в сумраке не примерещится? - Кто? – бледнея спросил Клаус. - Скажу- не поверишь. Федор, - досадуя, ответил Николай, ткнув форточку, закурил. С утра вся троица плотников затейливо переругивалась – Ивушкин с Игнатом заспорили, где доску лучше брать – у Млашевых или Голяцких – а потом на пару накинулись на встрявшего в спор Федора, припомнив ему два дня загула. - А что? Я что, виноват, если ж свадьбу два дня играют, а? Ты бы, дядька, помалкивал, сам в молодости не таковский был, а? Вот и с меня не спрашивай! – огрызался Федор, петушась. К обеду помирились, потому как сытый человек, видно, и в самом деле добреет. И, дождавшись, когда Игнат по обычаю побежит в лавку за табаком, Федор отвел Николая в сторону. Воровато оглянулся по сторонам, и смущенно проговорил: - Ты, Николай, только не гневайся…Ты бы того, осторожнее что ли был… - Чего? – Ивушкин нахмурил брови, - это ты из-за пилы что ли? Так это ж ты, братец, не удержал, а с меня спрос… - Да ну тебя с твоей пилой! – Федор смутился пуще прежнего, еще раз бегло кинулся вокруг себя глазами, и придвинувшись ближе, прошептал: - Ты бы…вместе с этим своим вот так запросто в кустах бы по ночам не валялся! Николай так и обмер, глаза – точь-в-точь как блюдца на базаре – умудрялся краснеть и белеть одновременно, а тут вдруг тряхнул головой, ухватил Федора за плечо, открыл было рот, протянув: - Ты-ы-ы… - Да тихо ты. Уймись же, ну! Люди вон…Да я же не с так, чтобы…Я ж упредить хочу. Да не смотри ты на меня так, Николай, у меня аж кровь стынет! Я тебе зла не желаю…ни тебе, ни…Видал я уже…такое. Как у вас. Я ж не судить тебя пришел. Просто ведь то я, а то кто-нибудь другой, головы не сносите. Да и разговорчики тут ходят, гутарит народ по деревне… - Чего ж гутарят? – охрипшим голосом спросил Ивушкин. Федор закурил. - Что видали, мол, что Богомолец от отца Димитрия тю-тю, удрал, а нынче у тебя вот осел. А тут отец Димитрий и вмешался – говорит, сам Николая упросил, мол, приюти человека, он-то, добрая душа, и согласился. Угла жалеть не стал. И ты вот…тоже всем так говори…Да почаще. Глядишь, угомонятся. А ежели чего…ты скажи, пособлю. Ивушкин чувствовал, как подрагивают у него руки, сказать бы чего надо, а язык не поворачивался. Лишь спустя минуту, по примеру Федора закурив, Николай выдохнул: - Странные ты, Федор, вещи говоришь. Плотник усмехнулся: - Отчего ж странные? Бросил сигарку, растоптал ботинком, и улыбаться перестал. Помрачнел. Снова заговорил: - Я тогда еще мальчишкой совсем был, дай Бог, лет пять. А рядом с нами – не то что уж сейчас, тогда деревня знаешь какая большая была? Ого-го! И был у нас сосед, Михаилом его звали. Я добрее его и не встречал-то больше никого. Я ж у него вот этой вот тягой к дереву и завязался…Только я-то ему в подметки не гожусь. Уж у него такое было…Нам с тобой жизни не хватит, чтобы обучиться. Один он жил, а потом к нему паренек из города приехал. Говорил, родственник. Ну энтот уж совсем другой был…Говорил так, знаешь? Ну…красиво, прям вот хоть книжку пиши, прямо тут садись…Он мне много рассказывал. Про царя с царицей, про Византию, про моря. Грамоте меня учил…Ну и вот. А потом, как наши-то снюхали дела эти…ихние…Налетели. Кто с чем, виллы, сабли…Тогда еще у кое-кого они были… А я во дворе был, вот как сейчас помню…Ору, слезы ручьем…Ну меня мать в охапку и в дом, а только я с окна все видел. Все-все. Он все мальчишку этого собой прикрыть пытался. Резали, били…А когда успокоились, там же в доме и сожгли…Разбираться никто не стал…Сволочи. Я, Коль, ведь даже на войне такого не видел, чтобы таким вот зверьем человек обернулся… Закончив, Федор закурил снова. Простоял немного, снова просветлел, повеселел, улыбнулся, как ни в чем не бывало: - Так что ты на меня зла не держи, я б тебя ни по чем не выдал. А то, что ты с сестрицей моей шашни водишь, так эта не штука. Поганая баба, коварная, эта все может…Ну и ты уж меня с моей Анной не выдавай, а? Эй, дядька, ты чего там, да самой Австрии никак пешим строем, ась? И не дождавшись ответа, Федор резво зашагал к бричке. И не услышал, как Ивушкин проговорил ему в спину: - Не выдам, не боись. И с того момента стали они ближе – единит человека с человеком чужая тайна – а от рассказа федькиного Ивушкину стало еще страшнее. От того-то в скором времени лихо приладил он ворота, на двери грозно висел амбарный замок теперь. Оно, конечно, мертвому припарка, но как-то поспокойнее. Так, понемногу, ладился их быт – и промеж ничего дурного не было, кроме страха потерять друг друга снова. И если у Клауса это выражалось желанием угодить, помочь или просто тихонько проскользнуть под руку, то у Ивушкина это заходилось медвежьей лаской и чувством ревнивого собственничества. Поэтому, когда Клаус, кусая губы, отложив возню с сетью, завел разговор про отца Димитрия, Ивушкин вскипел, как чугунок над костром. - И за каким еще бесом туда волочиться? – кишась ядом выплюнул Николай, подскочив, - чего еще ты там забыл, а?! Ягер опустил глаза. Вздохнув, решил сызнова испытать удачу: - Послушай…Не чужой же он мне, а я вот так, без всякого слова, ушел. Разве хорошо это? Удача не испытывалась. Зато самым замечательным образом испытывалось терпение Ивушкина. Брови его игрались, ползали одна выше другой, он без дела сжимал кулаки, клацал яростным прижмурком глаз, того и гляди молнии заметает: - Плевать я хотел, хорошо это или как! Нечего тебе там делать…Знаю я эту птицу, глазки павлиньи. Клаус тоже поднялся. К Димитрию он был привязан острым чувством долга и обыкновенной человеческой дружбой, которой, поди, больше в жизни ни от кого и не знавал. А потом в нем засочилась ранка былого бунтарства, старая искорка. На многое ее, проклятой, было маловато, но на один лишь ответ хватило: - Напрасно ты так, совсем ведь ничего не знаешь…Он один мне помог, он ко мне как к человеку отнесся, понимаешь? Признал… На чужой земле корнями к жизни обратно прирастил…Один только он меня… Тут же замолчал – головушка горькая – понял, что смолол. И бури теперь не избежать. Николай, как бы то не скрывал, смолоду был человеком незлобливым и великодушен со всей русской широтой, многое научен был терпеть и прощать, а вот дух соперничества не терпел начисто, чесоткой весь исходился. От того только войну и пережил. Клаус, сам того не желая, провернул острие в точащем Николая чувстве горькой вины – не раз тот ночами думал – а как если бы не забрал Ягера с собой, в Россию, как бы тогда его судьба сложилась-то? Авось, помиловала бы, пожалела…И злился от того нечеловеческой силой – вина-то, как известно, хуже булыжника на костлявой груди, кровь сосет за милую душу, ей только дай… - А на кой черт ты в ту ночь ко мне притащился, ежели я кругом перед тобой виноватый?! Отчего же тогда со мной пошел?! – проревел Николай немцу в лицо, - сдался ты ему, как же, держи карман шире! Клаус хлопнул ртом, как выброшенная на берег рыбешка, и слов в ответ не нашел, не подобрал. Подобрал губы, бросил к низу взгляд – слезы просолили ему глаза, во впалые щеки бросалось полымя обиды. Он бегло пробежался рукой по лицу, и рвано выдохнув, шагнул, попытался обойти Николая сбоку. - Пойду…вечерять пора. А ты не ел. И во двор – Белка сегодня к вечеру недоянной осталась. Только за немцем захлопнулась дверь, Ивушкин, коротко рявкнув, со всей силы шарахнул кулаком по стене. С досады прикусив высушенные гневом губы, унимал внутрях горьчащую злость. В голове струились тяжбой мысли – отпустить на свой страх и риск, а там как? Что же, в конце концов, не сажать же его как Белку на привязь… Ивушкин раздраженно драл на затылке волосы – думалось, усядется возле немца и примется стеречь, как сторожевой пес. Одно бы дело, к кому другому навострился, так ведь нет же. Никак, поповская хатенка к себе обратно зазвала? Подпалить ее, что ли, пусть красный петух поиграется… За вечерей разговора никто не начал: Ивушкин ел быстро, уставившись тяжелыми глазами в тарелку, Клаус сидел напротив. Молчал, только иногда высеченные скулы его дергались, и залежи месяца серебрили ему щеки. Так же, молчком, легли спать. На удивление, Николай шустро провалился в сон – перепалка с Клаусом его измотала, и коварная дрема тут же поддернула его под себя. А вот Ягер принялся ворочаться, тоскливо поглядывая Ивушкину в спину. Несколько раз протягивал руку – коснуться – но не решался, не зная, можно ли… Затем и его вслед за Николаем затянуло в трясину страшного сна. Заново и заново в том сне метался он посередь глухих, туманных болот, босой и одинокий, а страх стоял такой – вот хоть сейчас замертво падай. Кто-то, из чащобы, звал его по имени, а под ногами – зараз через лед – шел он по телам мертвецов. А потом перед глазами вырастали черными прутьями воспоминания прошлого – смерть матери, ее холодные, синеющие трупным покровом руки, гниющий запах войны, запах пороха, в довесок – разбитые стекольным горем глаза Николая, и его проклятья…В тот вечер, когда их пути – казалось бы – разошлись. - Да очнись же ты наконец! – Ивушкин, едва только разлепивший глаза и испуганный – от немца несло лихорадочным жаром – тряс его изо всех сил, рвал из когтистых лап черного сна. Клаус вздрогнул, с сиплым, грудным выдохом, рывком поднялся кое-как. С горем пополам старался отдышаться – коварный ужас стегом колол грудь, драл из легких воздух. - Клаус…Ну что ты? Что такое? Ты горишь, черт тебя дери, - Ивушкин сбросил ноги на пол, собираясь на кухню за водицей, но Ягер тут же вцепился ему в руку, умоляюще замотал головой, а глаза у самого огромные, перепуганные до полусмерти, в темноте блещут серебряной влагой. Ивушкин опускается обратно, протягивает руки, прижимает трясущегося немца к груди, гладит по затылку. - Все хорошо, я здесь, я с тобой. И не дам тебя в обиду, - сбивчивый горячий шепот куда-то в шею, - никто тебя не тронет. Родной, ты слышишь? Ну хочешь, утром же пойдем к твоему этому…уж постараюсь его не убить. Уложил обратно, накрепко прижав к себе – острые коленки тут же улеглись ему на бедра, Клаус изо всех сил пытался в нем спрятаться, врасти, чтобы больше ни одна ветродунница корни выдернуть не смогла.