Перевоспитать Клауса Ягера. II часть.

Ивушкин с досадой отвернулся – Клаус, собиравшийся на визит к священнику, стягивал с себя рубаху - выискивал теперь ту, что почище, и временами, робко сам себе улыбался. Со сборами не тянул и собирался скорехонько, опасаясь, как бы Ивушкин не передумал, с него станется. И от спешки с рук у него все валилось. А стоговая игла николаева взгляда покалывала ему спину, и тем тяжелее становились его движения. Ивушкин же, усевшись на задворках, искоса наблюдая за немцем, вдруг попытался припомнить Ягера тогда, в самую ту первую их встречу. Сведенными бровями выламывал воспоминание – и не мог. Ни по чем не мог припомнить диковато-красивых глаз, точеного, с пригулкой взгляда, с нахальным вызовом. Никак не выходило. Снова обернулся, привычкой посчитал сточенные вьюнки шрамов на светлой коже, облизал настырным взглядом плечи, спустился ниже… И когда же немец умудрился сделаться таким хрупким? То, что тощий – так это не штука…С тем поживешь да и совсем кости растеряешь. Неужели в самом деле Николай мог поднять на него руку? - Все, - тихо проговорил немец, запахивая зипунку. Кивнув нервным рывком, Николай поднялся, окинул Клауса взглядом. Поморщился. Снова кивнул. Выходил последним, запирал дверцу и всю дорогу до перекрестка мучился непонятными для себя чувствами. Нутро буравил точеный, скользкий холодок, крутился в желудке и давил на легкие. Не к добру. Истинный Христос, не к добру… С полеска тянуло свеже-срубленной древесиной, и зябкой ноне была весна, ветер пронизывал до костей и грозился принести с собой колючую морось, назло лесовикам. И народу на улицах не видать, все по домам сидят, милуются. От ледяного, скалистого ручья по северу не по-весеннему тугая бродила стужа, и перекинутые чрез него дубовые доски – замест мостков – курчаво клонились, почти полностью утопшие в ключевой водице. Рядом, на песчанке буравились на мокром коровьи копыта – матки да молодняка, зараз до лесу не дошли али пастухи нынче не от Бога. - Постой-ка, дай помогу, оступишься, - пробурчал Николай, останавливаясь. Протянул сухую ладонь, ухватил за холодную руку, по дубовице вывел Клауса наперед себя. Под ногами скользила взмокшая древесина, коварно бочинясь к ручью, от него тянулась камышовая, буйная непролазь. А позади всего, по размытой ливнями глинистой дороге, будто бы что-то мешало, нездешнее и странное. Точа равновесием, Ивушкин, щурясь – трошки его подводило зрение – вглядывался вперед. - Экий ты черт…Чего ж? – прошептал одними губами, хмурясь, сбирая на лбу тугой стяг бровей, вышел на дорогу. Слева, к истоковой канаве лежала соседская корова, да при том не одна – рядом теленок, а за ними белая, вымазанная в дорожной чаче коза. Из пасти у нее, цепляясь за густой белый волос, тянулась струйка кровавой слюны. Клаус, замерший и взволнованный, не приблизился, стоял поодаль, перебираясь с ноги на ногу – ручьевая вода вымочила ему ноги – моргал растерянными глазами. - Отвернись, не гляди, - Ивушкин развернул его к себе за плечо, - мало ли…Должно, напились чего. Тянув немца за рукав, Николай наощупь перебирал в груди что-то холодное, не свойское ему. Да мало ли нынче павшей скотины, разве ж невидаль? Али на войне стяжее было? Да нет, ерунда. Больные, поди, были, вот матка и выродила, и сама не сдюжила. Однако ж, неприятное, тревожное чувство давило ему в ребра, и тем тряжче было ему идти. Дальше шли молча до самого подмостка. Николай так и вел немца за рукав, боясь выпустить, временами поглядывал ему в лицо. Испугался? До смерти Ивушкину не хотелось видеть страх в его глазах, от того рукава не отпустил. На силушку оторвался Николай от мрачных мыслей, и на том думал завязать разговор, открыл было рот да перебился будто бы: от старой мельницы тянулись голоса, клокотанье, целое множество голосов! За околицей Николай и Клаус разглядели толпу, скомкавшуюся к друг дружке и нервно гудящую, будто молодые несушки вкруг петуха. Гудела она, огрызалась и стенала – иной бы взглянул – хоронят кого, не иначе. - Вот тебе утречко…Случилось, никак, чего? – Николай прозорливо щурился, а Клаус, впротив, помалкивал – толпы он не любил, и что-то резко потянуло его назад. Смерив немца взглядом, Ивушкин тоже невольно отступил, вспоминая слова Федора – не дело им у всей деревни на глазах вместе показываться, мало ли на свете дурного? - Идем-ка, малый. Переживет твой друзьячек еще денек, авось, не затлеет, - тихо проговорил Николай и уже было потянул Клауса обратно, радуясь собственной осторожности, да только тут же в воздухе плетью зазвенел тонкий, высокий бабий голос: - Братцы! А ну глядите, братцы! Так вот ведь он! Он же, гляньте ж, люди! Тут подхватились другие - разнобасые, злые, стуженые: - Ох и правда! Белый день деньской, да что ж это делается-то, братцы?! - Ух ты ж, сила нечистая! И шастать средь людей совести хватат! - Да где ж то видано-то, братцы?! - Чего ж встали, аки несушки! Хватай! Микола, стоишь столбом! Зачинай! - Эй, Ивушкин! Ну-ка подавай нам сюда своего колдуна! А то ж гляди... И резвым ужом толпа двинулась на них, не огибая весенние проталины с грязью, ураганом неслась – того и гляди сметет, не закостянеет. - Да с ума они спятили что ли? – ядовитый жар бросился Николаю в лицо, он лихорадочно соображал – бежать было некуда и незачем, догонят – там уж не оберешься. И говорить с ними тоже не выйдет, ума у соседей не займут…Покуда разбираться станешь, втопчут в землю, не заметят. Толкнув Ягера назад себя, рявкнув ему уходить, оборотился обратно, впопыхах сунул руку за голенище сапога, нащупал древко и вытянул схороненный с фронта штык. В ушах жужжала кровь, швыряла в голову холодную дрожь и готовила к схватке, бурьяном жгла руки и вплотную давила куда-то под ребра. Чуть отскочив, где вилась ранняя трава и можно было кое-как устоять, Николай, грея ладонью древко ножа, рвано дышал и заходился злостью: - «Положу…троих первых положу, а дальше? Без счету…И немец далеко не уйдет…Чего ж они, али и в самом деле, рассудком помутились?» Само собой, Клаус никуда не ушел, дышал Ивушкину в спину, оторопело хлопал глазами, растерянно, не понимая со всего ни зги. Бочинясь и кривляясь, толпа подбиралась, побрызгивая каленным гневом. Если люди боятся чего – в толпу собираются. Легче оно так. Научи только человека ненавидеть, остальному он и сам научится, ежели не сробеет. Щуря презрительно бирюзинку глаз, Николай оскалился, хватился сподручнее, ступил размашистым сапогом и замахнулся. Глядя, распознал он в первых Демьяна Зарячникова, горячу голову. У таких людишек жизня бурная, и бестолковая. Дурить умеют, а с ладони не чистые. Несся Зарячников вприпрыжку, еще финской снаряд продробил ему ногу, от того хромал он, но силы не займешь – наскочит, раздавит, аки цыпленка. Но углядев сверкнувшее, доброе лезвие, Зарячников сбавил ходу, заблестел жеваным страхом, и остановиться ему не удалось. Скользя по дорожной грязи, ноги сами несли его вперед. Так, пропахав добрых два метра, силясь не угодить Ивушкину под руку, Демьян скособочился, как от дурной хворобы, не сдержал равновесия и шлепнулся размахом Николаю под сапоги. Штык грозно изловчился в воздухе, пробуравил Демьяну рубаху, задел сустав и снова притаился, зазвенел у Ивушкина в кулаке. Брызнувшая кровь толпу остудила – она столпилась вокруг вопящего Зарячникова, сгрудилась и принялась кудахтать. Бабы зашамкали голосами, кое-как подняли Демьяна на ноги и попрятались в сторону. Кому охота под штыком танцевать? - Ну, - мрачно начал Николай, - это чем же я вам такую службу сослужил, ежели вы меня в землю втоптать хотите? Толпа немо молчала. И лишь с минуту спустя, раздался ей-то захмелевший голос с середки: - Нужен ты нам! Ишь, размахлся тут! А кто перед народом отвечать станет? Волоки нам сюда свово колдуна! Суд наводить будем! Осмелев, зашамкали горююще другие голоса, рядом мрачно ухмылялся Зарячников, крепко запомнив обиду николаева штыка. Сказалось, небывалый падеж скота на деревни, глядишь, на коней перекинется. Так, утром у Михайловой коровы мертворожденный теленок вышел, а у Плетеневых – у матки сжалось вымя в детский кулачок, с того молока больше не было. Подохли козы и у Черечниковых, одна за одной попадали. Те, которых Николай и Клаус надысь видали, из стада ушли, да и от стада самого не больно то осталось. Горько всхлипывал молоденький пастух Василь – верно, на нег первого шишки полетели, не углядел, тепереча спросят. - Ты, Николай, не шуми. Тебя не тронем, ты народу зла не сделал. А вот с энтого вот, - Зарячников двинулся было, но грудью напоровшись на Ивушкина, отступил назад, - а энтого вот в землю втолчем. Николай дернул головой, на шее его забродили жилки, ступил вперед, ощетинился: - Что же вы, своими глазами видали, как он ваших коров травил? Ну? Кто видел?! Пусть вперед выйдет, в глаза его погляжу! Визгливо позвякивая сорванным голосом, толпа принялась кого-то кликать – в ворохе голосов Николай не разобрал имени. Нахмурился мрачно, когда из толучки, приплясывая нарядными чириками, вышла Настасья. Вышла и с вызовом глянула Ивушкину в лицо: - Ну я видала, в мои глаза погляди. Сама видала, как на той семиденнице Богомолец наш-то, - голос ее сделался тяжелей, - по ночам бродит да шепчет себе чегой-то. Ажник страшно было. Ехидно играя подведенными бровями, Настасья, ничуть не стесняясь, голосила пуще прежнего. - «Вот дура. Дура и есть!» - гневно думал Ивушкин, злясь на себя за прошлые с нею утирки, - знает, стерва. Откуда ж?» Глумливо глядела на Николая Настасья – всем своим видом показывала, что ей известно все до последнего вершка, и будто бы говорила: - «Попомни меня. Я ничего не забуду» Нет на свете дела худее, чем брошенная баба. Энта на все способна, ни Бога, ни черта не убоится. Расхаживая из стороны в сторону, Настасья, поглядывая на Николая, рассказывала страшные небылицы. Такие, что бабы принялись хвататься за сердца и охать, как над покойником. Рядом с нею, как тушканчик, с важным видом кивал и вторил Зарячников. Ивушкин прямистее развел плечи – позади него подрагивал Клаус, исколов сухие губы. И без передышки шептал ему: - Уйди. Ради Бога, уйди. Не с тобою они пришли. Обоих положат. Уходи, пожалуйста. Николай злобно отмахивался и Ягер скулил себе в ладони. Мало по малу, толпа снова смелела и зверела на глазах, настасьины басни бороздили ей кровь, а за ней бежал и страх. - Будя разговоры гутарить! Дело делать надо, а не то вся деревня сгинет! Отойди, Николай, не с тобой дело вести хотим! – пастух Василь с мокрыми глазами и ярким фингалом, замахал руками, - хватай колдуна, братцы! Ревом бросилась к ним толпа – Ивушкин со злости опрокинул сразу двоих, воровато махнул штыком, рассадив кому-то щеку. Сцепив зубы, рыча, отбивался, размахивая финкой. Но вскоре чей-то тяжелый сапог грянул ему на руку, удар в затыло настиг нежданно, Николай свалился. В глазах поплыла пелена, замутнело, закружилось. Ребрами он встретил еще один удар, выбивший дух. Толпа лютовала, однако же, едва только заслышав тихий вскрик, Ивушкин со страшной силой рванулся, поднялся – поодаль видал он, как рука Зарячникова мотает волосы Клауса на кулак, лицо у немца в крови, рядом Василь щелкает огнивом, и все в страшном ворохе голосов. Раскидывая на своем пути людей, медведем Ивушкин пробирался к немцу. Его били в спину, в ноги, грозились снова свалить на землю. Какая-то дородная бабенка плюнула ему в лицо. Шатался Николай, боялся упасть, боялся не дойти и картиной вставал у него перед глазами федоров рассказ. - «Сожгут они его. Заживо сожгут!» - беспомощно и зло думал Николай. Взгляды их встретились. Брови у Клауса были в крови – со спины его без передышки бил Зарячников. Немец оторопело качал головой, просил не подходить. - «Да пошел ты, Ягер» - бросилось Николаю в голову. Он рывком рванулся из чужих рук, заревел медведем, с последней силы бросился на Демьяна, наскочив с груди, свалив на землю, принялся мутузить кулаками. А как тот обмяк, замолчал, пнул его напоследок Ивушкин, ногой отшвырнул пастушка, упал рядом с Клаусом, закрыв его спиной, прижав к себе. - Прости, - прошептал Клаус, закрыв глаза, положив голову Николаю на окровавленное плечо. - Молчи, - ответил Ивушкин. Рядом с ним снова полыхнуло огниво, кто-то яростно драл немца у него из рук: - Ишь, вцепился! Точно колдун, братцы! Никитич, разводи огонь! - Отойди, Николай! Что ж ты?! - Да пропащий он! - Гаси обоих! Не жалься! Ивушкин тоже закрыл глаза и горестно думалось, что все у них с фрицем не слава Богу, все под смертью ходят. У него яростно кровил затылок и разум чернел да туманился. Ни встать, ни кулаком взмахнуть… Эх… Не расцеплял Николай рук – ужом те вились вокруг немца, надежно закрывали от бушующей толпы стервятников. Руки у него дрожали – по кистям, холостя суставы, без отдыху прилетали удары, кто-то вис у него на правом предплечье, и все тряс и тряс. Клаус крепко жмурился Николаю в плечо, что-то говорил, бесновался, измочив солью край чужой рубахи. Зарячников старался пуще других – добр на кулак был. То Николай с примету сообразил. Сам бы встал да…Нет же. Вставать не придется, верно… - Василь! Васька, сукин сын, отступись! – вдруг рявкнул кто-то, хватая пастуха и отпихивая в сторону, - а ну отступись! - Ты чего это, Лукич?! - А ну глядите – по шляху вон верхи кто-то бегет! - Тю! - Впрямь бегет, братцы! - Наметом идет, погляди-ка! - Димитрий! Батюшка! - Обознался, Цуба. - Да ей-Богу, он! - Расступись! Чего ж встали?! Через время, стало видно и коня, стлавшего наметом в броске, и седока. И всадник, обряженное в черное, с таким же почерневшим взглядом, не доскакал саженей сто, затрусил рысью. - Димитрий! - Точно он! - И нехай, что ж теперя?! - А ну отступись! Отступись, братцы! Ответ держать станем! Первым же, по-крысиному присобравшись в холке, отступил Зарячников. За ним коротко семенила присмиревшая Настасья, с досады перебирая подкрашенными губами. Николай рвано выдохнул, как отпустили его. Воздух, втянутый окровавленными ноздрями, продавил на ребра. - «Подкосил меня трошки Зарячников. Ну да будет…Только доберусь…шею сверну…» - Клаус…Ты слышишь? Клаус, - хрипло звал Николай, тормошив немца за меловый подбородок. Глаза Ягера закрыты так плотно, насилу не отымешь. Испуганно Ивушкин прощупал тоненькую жилку, выдохнул – живой. Опосля только голову поднял. Оробевшая толпа малость рассеялась – Димитрий, спешившись махом, по-вороньему летел точь на них, сведя к переносице брови. А как вблизь подступил, как раскрыл рот...Даром, что говорил тихо. Этот лучше бы кричал. Человек кричит – стало быть, гневается, злится. А ежели злится, значит свойский, обыкновенный, окромя кулака ничем не владеет. Димитрий слово держал крепкое, как стальной клиночек: - Кладка ваша ноне дюже невыносимая стала. Разума лишились? Человека убить задумали, али крови вам мало нынче? Что молчите, товарищи? Толпа немела, помалкивала, изредка переглядывалась друг с дружкой и мнимо уже готовилась сдать с потрохами зачинщиков. Кончилась с ними дружба, с Димитрием ссориться никому в прок не хотелось. Виданное ли дело, ежели по всей округе до самого города и часовенки не встретишь? Знамо, что нынче Господа Бога партия не жалует. А тут вот, в глуши, церковь своя, с батюшкой под боком. И ежели такое дельце имеется, стало быть, и Димитрий там вес под собою тянет. Нет, с таким ссоры иметь не надобно. - Чего молчите?! – грудным, нижним голосом протянул священник, наступая. Вперед, жалобно сверкая глазами, приспустив нарядный платочек на грудь – прикрыть наготу – вышла Настасья. Развела руками, заголосила, захлюпала носом: - Да как же тут разума то не лишиться, батюшка-а-а-а ты наш родимый, ежели день ото дня горя испиваем ажник тошно? Люди кругом от горя черные ходют, ты сам не видешь, что ль? Димитрий послушно обвел смиренно-зорким взглядом людей. И чуть вскинув подбородок, заговорил с Настасьей, картинно прижимающей край платка к глазам: - Вижу, что ум вам затуманили. Энто вижу. В том и горе терпите. На божье веление сетуете, стало быть. Глянули бы в зеркало, на кого похожи стали? Прихрамывая, на помощь Настасье спешил Зарячников, кряхтя на ходу: - А все, батюшка, думается нам, что вовсе и не божье, - он кивнул на Клауса, - имеем мнение, что все – не иначе как зло черное. Надысь видали, что странник, к тебе-то приблудивший, порчу на скот водит, вот как! Сузив глаза, Димитрий подступил к Демьяну, крутившему с волнения себе усы, проговорил: - И когда же видали? - Да вот давеча и видали, - прошамкал Зарячников. Николай перестал прислушиваться к разговору, взволнованно глядев в лицо немца. - Клаус…ну что ты? Клаус! – касался холодной щеки, хлопал ладонью. Исступленно гладил сомкнутые кружевной пеленой веки. И сам себя спрашивал: - Поранило тебя? Клаус? Да ответь ты, проклятый… - Трошки зацепило…Не дави так, больно, - прохрипел немец. У Ивушкина отлегло от сердца. Он выдохнул, сорвал с себя зипун, покривился в лице – в том зияла дыра чуть выше оборки, бросил немцу на плечи, рывком вскочил. Озираясь, поискал глазами побелевшего Зарячникова, которого искусно и честно выводил на разговор Димитрий. - «Вот языком молотит…Я так не умею…Будто сталь кует» - невольно и с восхищением думал Ивушкин. - Ступайте-ка вы, товарищи, по домам. Сам тут разберусь, - ровно проговорил священник. И тут же грозно добавил, - али вы ко мне веры не испытываете? Толпа зашумела и на деле, сконфузившись, стремилась с миром улизнуть подальше: - Тебе, отче, верим! Под строгим взглядом Димитрия люд расступился. Дымкой затянуло вечер, над займищем сгустились сумерки и потянулась тяжелая весенняя прохлада. Набредал дождь и Демьян, таясь по дороге, жалел, что нет у него при себе дородного казачьего полушубка. И, видать, долго ему еще в прошлогодней зипунке зубами стучать – не вышло дельце. Скверно, что не вышло…Ответ держать дюже трудно придется. Владимир Федорович, как вышло, знал все наперед и тем труднее пришлось Демьяну. Он робко перебирал ворот зипунке, сжавшись у двери в начисто прибранной прихожке, в самом деле, стуча зубами. Староста брезгливо повел носом – с калош Демьяна текла лужица воды. Закурив, спросил: - Зря, выходит, скот потравили? Зарячников вздрогнул. Помялся. Заговорил: - Не в том случае, что б зря…Благо, повод-то есть… - С повода толку мало. Ежели теперь Димитрий вмешался, то это нам не к месту. Что же, крепко ему досталось? – исподлобья Владимир Федорович с интересом посмотрел на Зарячникова. Демьян с кроткой готовностью закивал: - Крепко, дюже крепко…Димитрий помешал, подлюга…Прибег да как начнет голосить…Тут уж я бессилен был…Сами понимаете… - Ладно уж. Иди себе. Да гляди мне, Демьян, ежели еще раз подведешь…, - староста многозначительно потер подбородок, стрельнул глазами к беленому потолку. Демьян обомлел, раболепно кивнул, раскланялся и поспешил убраться к себе, забыв про хромую ногу и уговаривая себя, что не шибко то и бедно он живет…Это лучше, чем лишиться головы… Владимир рявкнул на жену, отказался от ужина, прочь вышел из горницы. Долго еще курил, припоминая лицо Клауса. Жгущее серебро глаз. Исходил бурьяновой злобой, топча под собой пол. Последний их разговор припоминал. К нему, стало быть, не пошел своей ходкой, так ни к кому ноне ходить не придется. И едва слышно шептал: - Будь ты проклят. И кровь твоя. И дни твои пусть прокляты будут. Прокляты…