Перевоспитать Клауса Ягера. II часть.

Не было ноне другой веры, окромя веры в собственный кулак да в разум. И да каждый двор теперь покорен был общему товариществу, и Богу, знамо дело, места-то не шибко много оставалось в человеческих сердцах. С опаской теперь делалось молитва, с оглядкой, при том в глубокой ночи, при огне. Одному только Димитрию хватало, видно, кованной смелости – он творил молитву с самого утра. Свешивал с красиво очерченной шеи четки, становился перед открытым, дивно убранным красным углом и прислонив голову, молился. На первый раз Ивушкин поморщился и вышел прочь со светлицы, на баз. Через окошко увидал, как тихонечко и робко, на цыпочках, подкрался к священнику немец – с той минуты они молились вместе, с позоранку, с нонего рассвета. С мрачным видом обходил Николай каждый плетень, без дела слонялся по двору, брался за инструмент – занять руки – да безнадежно складывал обратно. За три денечка Димитриев баз ему опостылел, честное слово. А от бесхитростной, доброй улыбки священника и на вовсе хотелось выть. С первого же дня нежданных гостин Димитрий был приветлив и кроток, ни взглядом, ни словом не указав на царившее меж им и Ивушкиным напряжение, будто бы приходились они друг другу добрыми приятелями. - Успокоятся – уйдем. С ним сейчас по улице идти – только наших дур злить. А с тобой я его одного не оставлю, - проскрипел зубами Николай, пряча взгляд в пол. Внутрях его точила мысль о том, что всюду Димитрий немцу защитой служил, и сам теперь Ивушкин у него в долгу оказался. Дрянное дело, хуже придумать нельзя. Вечерять в тот день сели поздно и скромно, опосля Димитрий учтиво расстелил две постели в светлице и ровно проговорил: - Порозонь лягте. Греха в своем доме не допущу. На том перекрестился и собрался было выйти, да вскочил матрасной пружиной на ноги Николай: - А сам? Где устроишься? - В сенцах постелю, - улыбнулся священник. - Еще чего…, - вскинулся Николай, - Хозяйское ли дело…В сенцах-то. Сам пойду. Покараулю. Сна ни в глазу не видать. Сухо кивнув священнику, Ивушкин наскоро принялся обуваться. Слукавил…крепко ему прилетело, в голове колокола вечерний звон наигрывают. Прикорнуть бы хоть на часочек… Клаус, пристально следивший и за Димитрием, и за Николаем – кабы до греха дело не дошло – встрепетнулся, уселся рядом с Ивушкиным, потянул своей рукой старые ставни шнуровки: - Дай помогу. У тебя руки трясутся. - Ну будет…Оставь…что ты в самом деле, - смутился Ивушкин. Немец упрямо качнул головой, справил узлы, и глянул Николаю в глаза: - Тебе бы поспать… Хотел добавить что-то, но тоже запнулся – в комнате они были не одни, и обоим становилось дюже неловко. - Ложитесь, - ответил Николай, поднимаясь на ноги, с трудом разогнув побитую спину, - ставни заприте и двери. К окнам не подходи. Мало ли лихости могет быть…А ежели что, кликни. Во дворе станусь. На том и вышел. Ночь прошла мирно, окромя бродячих псов к Димитрию никто не наведывался, тишь тишью сталась. Зализывая раны, две ночи кряду Николай глядел в холодное, апрельское небо и таил в груди мстительные чувства. Кроме всего худого, самым горьким отдавалась ему мысль о том, что со священником немцу в самом-то деле было спокойнее. Димитрий – человек крепкий, с ним и в пир, и в мир, и в добрые люди… А что же Николай? Не уберег, не защитил, что ни день – то проруха. Тоска да трясина. Дальше как? Идти некуда, а теперь при таком-то раскладе и работой не разживешься. И в город не уедешь – псы цепные тот час же хозяйской стерляди натяфкают, много ли надо. Чертова жизня, чертова… На утро соседнего дня, к самому рассвету, Николай кое-как задремал, упал во что-то темное, тягучее, пахнущее землей… Проснулся от того, что по лбу его что-то ползало…Небось, какой-нибудь отошедший от зимы паучок. Поморщившись, он сдуру, спросонья шлепнул себя по лицу, чихнул и встряхнулся от дремоты. Рядом с ним, прочно усевшись на холодный крылец, сидел Клаус и подрагивал от едва сдерживаемого смеха. В руках у него поигрывала сухая травинка, которую Николай во сне принял за паука. - Глупой ты у меня совсем, что ли? Чего побудил? Который час? – сонно спросил Ивушкин, справляя ковью взятые плечи. - Рассвело, - ласково улыбнулся Клаус, - а ты уж две ночи тут. Простынешь. - Не страшно, - ответил Николай, - на тебя вот погляжу, и сразу здравый стану. - Батюшка кашицы сварил. Поесть бы тебе, - тихо упрашивает Клаус. - Только поповской каши мне сейчас и не хватало, - ворчит Николай. Хлопает себя по карманам, ищет кисет. Отсев чуть поодаль, сели покурить. - Спалось? Всю ночь слыхивал, как ты во сне крутишься, - Ивушкин поеживается ото сна, смахивая с себя оставшуюся дремоту. - Да разве же без тебя уснешь? – улыбается немец. Кладет холодную ладонь Николаю на щеку, гладит, - озяб трошки. Снилось еще всякое. - Ты уж терпи. У поповского дома тебе блаже будет. Со мной с одним сейчас неспокойно, - тихо говорит Николай. Так тихо, будто бы на исповеди во смертном грехе сознается. Тяжко слова эти ему даются, но у правдолюбов судьба такая – лбы об истины расшибать. - Мне с тобой всегда спокойно. Хотя, взаправду-то Ягер спокойным не выглядит – с бессонной ночи синь синюшная под глазами, меж бровей залегли тревожные морщинки, и всюду морок один белешенький. Клаус пробует убрать руку, но Ивушкин глухо шепчет, сдавленно, просит: - Оставь. Чуток еще…А мне легче будет. Немец снова улыбается. Тепло ему становится – вот зараз по траве будто бы босиком прошел. Внутри все слаживается, заживает. А то, что на теле пробоины, так и пес с ними, те ж затянут подюжей. Долго бы еще так сидели, да только Николай глаза поднял, и сам враз поднялся. За ним несмело поднялся немец, тоже принялся вглядываться. Спозоранку, бегом да в одних лаптях, что называется, в исподней одной рубахе бежал к дому Димитрия Федор – испуганный и бледный, хоть зараз южный ветер сквозил ему в лицо, не было на нем ни кровиночки, с ног до головы позеленевший от какого-то неведомого горя. От такого, что молодая его спина гнулась к землице, чугуном мутнели быстрые, справные ноги. Могет, что бежал бы он и сноровистей, но буйный шлях слез не давал ему толком глянуть дорогу, давил камнем дна грудь, выжимал и игрался с кровью. Доскочив до священнинского база, Федор, сбивая хриплое дыхание, повис на заплетне. Отдышаться невмоготу, хрипит, не своим голосом воет. Ивушкин, бросив остаток папироски в землю, кинулся к плотнику, насилу отодрал от плетня. - Чего ты орешь, бесноватый? Чего…? Федор! Федя, да хоть словцо скажи, проклятый! – Ивушкин крепко сжимал плотнику плечи, - Федор? Ну что, не томи ты. Федор вдруг сжался весь, трясся позвонками, с порубки не отмытыми руками закрывая лицо: - Игнат наш…Игнат убился. С ребятишками ноне поехали к займищу, река разошлась…Кибитку снесло. Ваську ковшом пришибло, Данька уж не дыхнет...А я сам вчера видал…Поедем, говорит, Федор с нами рыбалить. А у меня спину стрельнуло…Стрельнуло, Коль, я и не поехал. Думаю, отлежусь. Надысь утром выловили, там, у Курганова ручья, прибило их…к берегу-то прибило. Лукич утром челноки рядил. Гляжу, говорит, колесье-то вдребезги, захочешь – не соберешь. Я, говорит, вниз погляжу…От кибитки щебни одни, закрутило их, видать. Рыбаки наши уже с два часа кряду сетями речушку шмонают…Саньку ищут…а я вот думаю, могет, что живой? Санька то у нас фортовый, могет, что живой, а? Ну чего ты молчишь, Николай, а?! Впившись обессиленными руками Ивушкину в грудки, Федор кусал губы и слез своих не стыдился, боль жгла ему глаза. - «Горькая душа…Бабой бы тебе, Федор, уродиться. Мягок, как воск церковный…» - с жалостью думал Николай. Тряхнул товарища за плечо, а слов никаких не нашел. С силой – горячей и скорбной – дрогнуло сердце. Не так чтобы они дружны были с Игнатом, но отчего-то в груди закололо. Еще и мальчишек с собой поволок…Обоих Ивушкин знал по рассказам конюха да еще с пару раз натыкался на них дорогой к лесопилке – родные игнатовы внучки. Да Санька – конюхов племянник, круглая сирота. Толковый паренек, все в подмастерье к кузнецу набивался…Буду, говорит, дядя Коля как батька мой…ну или как дед. Тряхнул головой Николай, под руку и без спроса на то завел в димитриеву горницу Федора. Боднул дверцу, поганую мысль припрятал за пазуху, кликнул было священника. - Принимай работенку, отче. По твою душу пожаловали, - мрачно молвил Николай, подсунув Федора в горницу. Обернулся к растерянному Ягеру за своей спиной: - Воды ему дай. Я зараз. Помялся с минуту, переслушал рассказ плотника сызнова, пожевал холодные губы. И в два шага убрался в спальню – крохотную комнатку, припрятанную за льняной занавесью. В ней Димитрий справлял молитвы, а покамест определил туда Клауса на временный постой. Там трошки посидел, сходу раздумывая. Димитрия на отпев позовут, самому идти надобно…Игнат, все же таки, не сбоку припеку…Хороший человек был. Не уважить нельзя. А что Клаус? Один здесь? С собой не возьмешь, а тут от греха подальше станется. В поповскую хату не сунутся…Не должны. Да и переполох сейчас такой приключится, самим бы потом голову собрать. Нет, надобно идти. Заодно в пол уха послушать, что за молва пойдет. Авось, успокоятся? Да и дело ли…Опосля ведь, протолкуют, что Ивушкин чего доброго – испугался. А ежели боится, значит, виноват перед народной партией… Вот уж утро началась. Ничего не скажешь. Плеснул Николай водицы себе в лицо из рукомойника, зачем-то перекрестился на образ, вышел в горницу. Клаус отпаивал Федора смородиновым настоем, от жалости лицо его кривилось в больной истоме. Димитрий, черней черного, надевал свою рясу, что-то тихо говорил себе под нос, сверкая глазами. Лицо его было мрачным, смурным, будто чуть постаревшим, а во взгляде плясали серебряной сомнения. - Вставай, Федор…Будет уже. Идите покамест, - Николай потянул товарища за рукав, кивнул священнику, - догоню сейчас. Дождался, пока оба выйдут, обернулся к Клаусу: - Ты вот лучше тут оставайся. Димитрию тоже уйти надобно будет невесть на сколько. А я зараз погляжу, не попритихли ли наши болваны. Запрись и не ходи во двор, покуда не вернусь. Мышью сиди, чтобы ни звука. Поправил немцу воротник рубахи, коротко коснулся губами лба, обдав запахом сыреющего табака. Поглядел еще чуть, да и повернулся уходить. - Коль…а я к вечеру щец кислых сварю...Ты есть станешь? Неволею Николай улыбнулся. К полудню чуть потеплело, ветер сменился, запарило дождем. Колос к энтому года обещался выйти добрым, покуда ливней не оберешься. Чуток солнцем пригреет – и славно выйдет, рано пшено взойдет. Поглядывая на займище, Клаус, задумавшись, уронил пустое ведро, вздрогнул от лязганья, засетовал на себя. От громкого удара у корзины с дровами что-то зашебуршало, зашевелилось, а через мгновенье оттуда бросился наутек целый выводок мышей-полевок. Бездумно проводив их взглядом, немец вздохнул и гоня прочь дурные думы, принялся за посуду. Работа у него шла ладно, благо, что рука набитая, а меж нее отступала и головная хвороба. К вечеру – сходились уже сумерки, и сегодня деревня на Божью милость не уповала, покуда колокола не слыхать – Клаус ступил во двор, принялся стягать талым снегом половики. Да чего греха таить – Николая в полутьме глазами выискивал, кусая на холодном ветру губы да приплясывая от холода. Скребок выскакивал у него из рук, он терпеливо поднимал его, грел пальцы и сызнова приступал к работе. И стояла в селе такая невиданная тишина, какой и во время войны не слыхать было. Жуткая такая тишина, когда ни птицы, ни собаки, да и людского голоса никакого не слыхать. Один только ветер чуть клонил деревья и тени их – от старого фонаря – кривились в уродливые, причудливые фигуры на проталинах. Потому-то Клаус, насторожившись, как дикий кот, сразу услыхал чужой шаг. Поднял голову, с надеждой. Выдохнул с досадой. Нет, не он. Шла по проулку Настасья. Шла быстро, кутаясь в платок и от того казалось, что за ее спиной горб, до того тяжел был у платка ворс. Брови ее не играли – заигрывать было не с кем, а стало быть, и спину гнуть незачем. Подбираясь к немцу, Настасья все решительней делала шаги, все тяжелей дышала. - «Воевать пришла» - подумалось Клаусу. Он отложил скребок, дождался, пока Настасья подойдет ближе, спросил: - С чем хорошим пришла? - Мне к тебе с хорошим не ходить, - выплюнула Настасья, уперла руки в крутые бедра, глядела с вызовом, того и гляди – лопнет, до того натянута на красных щеках кожа. - Тогда плохое говори, - просто улыбнулся немец. Сложил вдвое один половик, принялся за другой. Настасья, перебрав в голове дюжину всякой брани, вдруг, сама от себя не ожидая, жалко и визгливо крикнула: - Отдай дружка назад! Ужели тебе меня совсем не жалко?! Клаус покачал головой, не взглянул на нее: - У нас с тобой как – я мучаюсь, тебе хорошо. Ты мучаешься – мне спокойно. Нет, не жалко мне тебя, Настя. Не любишь ты его. Так, от тоски спасаешься. От того, что на руку нечиста… - Это я-то не чиста?! Это тебе-то меня упрекать?! – она задохнулась, изо рта клубьями шел пар, кубыть от чайника. - А я тебя не упрекаю. Сама ты себе упрек. Когда любят, так не делают, - он скатал второй половик, выпрямился, поглядел на Настасью, выдохнул твердо, - в силах будешь, так сам к тебе пойдет, по своей воле. Добром я не откажусь. Вот тебе мой сказ. Настасья с мгновенье помолчала, а потом вдруг кошкой прыгнула на Ягера, клещами впилась ему в ворот, и шипит в лицо: - А ежели так…А ежели не сегодня, завтра, а? Нагрянут гости! Гости нагрянут! Что ж ты тогда? А?! Гробик ему сколотишь, родненький? Сколотишь?! И зашлась каким-то обезумевшим смехом, хоть по щекам у нее и бежали слезы, и вся она светилась какой-то бесовщиной. Насилу немец отодрал ее от себя, отскочил. А Настасья вдруг успокоилась, только подрагивала трошки, и кривя губы, проговорила: - А я тебе все равно жизни не дам. Вот гляди! Гляди у меня! И шатаясь, двинулась прочь. Клаус, потирающий шею, ее пожалел.