Перевоспитать Клауса Ягера. II часть.

На третий день, как собрались хоронить. Покамест переполох стоял, жуть невиданная – понаехали важные городские, и давай себе бумажки строчить. Следователь – птица стрелянная – суховатый мужичонка в очках на остром носу и все со своим: - А вы-с уверенны, что покойный не имел никаких лихих знакомств? Ну-ка документики покажите-с. Ивушкин эти-то дни проходил мрачнее тучи. Толком ни с кем не говорил, даром, что ноне к нему вопросов тьма тьмущая – курил себе только в углу. И пожевывал губы – картинка в голове у него не складывалась. Гробы править вызвался Федор: - Игнат мне не сбоку припеку…У меня там, в запасе…Березка-то карельская. За ночь, другую, да управлюсь, - ломающимся голосом проговорил он, и, хлюпая носом, отбыл. К полуночи помочь товарищу пришел Николай. Работали молча, говорить было не об чем. На утро только Николай вернулся домой. Брел себе, затемно было на улице, затемно было и внутрях, кубыть, свечу кто-то задул и все тебе. Ни видать ни зги. Мрачно думалось. И чувствовалось тоже мрачно. Последние деньки тяжкими выдались, весна на дворе, радоваться бы...И Клаус будто бы на себя походил дурно...Зараз ночью начался у него кашель, а спустя весь он как-то осунулся, побледнел. Николай оба раза бежал к Гаяне, нес немцу настойку, ревностно следил за тем, что и как тот ест. И без конца ворчал. На пороге Николай остановился, стряхнул с сапог весеннюю грязь и выдохнув, вошел, не стучась. В горнице тоже было темно. Одна лампа, да и та едва-едва горела. Такой мрак, что ноги едва-едва различишь. Просачиваясь, Николай на ощупь ступил в горницу. Ступил и замер. Моргнул несколько раз, привыкая ко мраку. В горенке стоял запах спирта. Такой обычаем в госпиталях стоит. Там фельдшера применение ему всегда найдут. Когда больному, а когда внутрях разводят. На незаправленной постели сидел Клаус. Рубашка у него была до пояса спущена, и теперь в полумраке белели его острые, чуть покатые плечи. Рядом – со склянкой и смоченным, пожелтевшим от времени и сырости бинтом – стоял Димитрий. Врачеватель чертов. Оба они одновременно уставились на вошедшего. Клаус – запоздало почуявший неладное, и священник, которого одним таким взглядом не спугнешь, у того ничего в груди не дрогнет. На то он и священник, что уж тут. Николай пожевал губы, переминаясь с ноги на ногу, раздувая ноздрями пламя. Изо всех сил, что имелись, стараясь угомонить побежавшие по венам злость и какую-то ссохшуюся обиду. Сердце принялось приплясывать и вот-вот из груди прыгнет прямо на студеный пол, да там и останется. Но сверкающий наготой немец и бессовестно спокойный Димитрий…Как же тут было уняться? Сжав воспаленные глаза, сцепив зубы, Ивушкин в два прыжка настиг Клауса, ухватил за руку и выволок за собой на улицу. Там пометался чуть, глазами отыскивая местечко, уволок Ягера за початки дровняка. Там, выдохнув, продрав горло, одной только дурью дыша, прижал немца к отвеску. И шипит: - Ты что это, сукин сын, делаешь? Небритые щеки Николая пылали, а Ягер обиду проглотил, не ответил. Вспыхнул, как яр весной, но смолчался. Привычный был к этому, по заячьи только кольнуло куда-то под ребра. Стукнуло и провалилось, в животе потянуло собачьим холодом. - Я тебя спрашиваю, чего расселся там, а?! За порог выйти не можно, круглые сутки тебя сторожи, а все без толку! Все с гуся вода! – ревел Ивушкин немцу в лицо. - Не кричи. Не стану больше, - шепотом проговорил Клаус, ежась от холода. Дурно спиленные досчатые горбыли врезались ему в спину. Тоскливо жалило внутрях, и немец грустно вздохнул в полгруди, и снова не нашел сил на упрек какой…Разучился, видать, пораскидал все, чисто места окромя не осталось. Ивушкин рвано выдохнул, отпустил, подался с полшага назад. Самого себя спужался до полусмерти – злость любви не подруга, они по оба берега от друг дружки хоронятся. Спужался того, что себя под уздцы держать трудно, того, что рука у него и крепкая, и тяжелая, и скорая на всякую беду. Спужался, что за немцем – это он знал, по звериному нутром чуял – никакой вины не станется. И от дурного, припрятал он обе руки по карманам, понадежней станется. Клаус, жалко шмыгнув носом, рванулся было себе обратно - от чего-то непрошенные на гостины слезы сейчас казались ему дюже стыдными – а обиду, скудную и студеную, он толкал себе поглубже да прятал подальше. - Постой ты, - Николай едва только находу справился, успел поймать немца за ворот, рывком притянул к себе. - Не можно так, Коля…Что ж ты, совсем мне не веришь? Всюду только…, - заговорил Клаус жарким от обиды шепотом. - Верю! – рявкнул Николай, - тебе. А ему вот…С души воротит, честное слово. Клаус поднял искрящиеся в утреннем сумраке глаза, чистые, как раз озера перед весной: - А вот мне от того зараз не легчает. На цепь посадишь? - И посажу, если на то решу! – сызнова осерчал Ивушкин. Разногласо прогутарили первые петухи. Несмело и осторожно поползли тающие тени, за ними по пятам шло неясное чувство чего-то нехорошего. День намечался скверный, Ивушкин был готов поклясться – в воздухе таился вьюном могильный смок. - Ты мне ребра переломаешь, - тихо говорит Клаус, блеснув влажной поволокой глаз - чего ж? Бить будешь? Али так разойдемся? Да не успел Николай и слова вымолвить – собрался было, крепкий ответ держать приготовился и по привычной ему, свелись к носу острые брови, да только вдруг да не в раз, немца пополам скрутил хриплый, грудной кашель. Дурной такой, такой, что глотку возьми и размозжи, как при легочной хворобе. Задыхаясь колющим горло воздухом, давясь собственной слюной, Клаус забился у Ивушкина в руках, как бесноватый на отчитке, цепляясь за зипунку и качнушись, будто вдаренный невидимым кнутом, упрямо потянулся к земле. Николай, как камнем вдаренный, морщит лоб, дожидаясь, пока немца отпустит чутка. Однако ж тот только клацал зубной дрожь, того и гляди все нутро наружу выдерет. - Да ты чего…чего это ты…,- круглыми от испуга черного глазами Ивушкин беспомощно глядел на Клауса, и сам от себя теряясь, обомлел пуще прежнего – вязкой, чужой слюной да кровавой выпачкал он себе край тулупа, ворс тепереча беснился алым заревом. А меж тем немец едва только запрокидывал голову, хрипы старым собачьим лаем рвались у него из груди, он бессильно ощупывал горло и кривился еще больше. - Помоги…дойти помоги, - хрипнул немец, утираясь рукавом. По крыльцу вздымались так тяжко, будто оба на горбы свои камней понабрали, что за Вороновомым утесом в горы складываются. На пороге их встретил Димитрий, заслышавший возню за дверицей. Кое-как, с придыхом и с силой, Клаус разогнулся, сбросил с тяжелого плеча колину руку, прохрипел: - Воды зараз принеси, Коль…Ведра с утра пустые. И повертел головой, дожидаясь пока покатые николаевы плечи растворятся в сумраке. Зараз пуще прежнего зашелся кашлем. В горнице, на свету увидал Димитрий, что и горячие губы, и ворот, и подбородок у Клауса в крови. - Лечь бы мне, отче…И кровь за мною затрите…Видите, наследил я... Серый священник – в раз один только будто бы лицом помертвев – подхватывал немца, перекусывая белые губы, уложил на постелицу, краем рубахи стер с чужого лба холодный пот. - Надо было белье снять…Все одно – измажу, - хрипит Клаус. - Молчи! Плохо тебе? Как только я не увидал…Ну да будет, будет! Отойдет…Отойдет с Божьей помощью. По тому году отошло и теперь отпустит, - напускным, хорохорящимся шепотом говорил Димитрий. Клаус пьяно улыбался – глаза у него тускнели… Апрель кончался ранней грозой и рано ожившей землей. К Теремину дню зашлась верба, а за нею пришел и легкий, южный ветерок. Клаус наблюдал из окна – с хозяйского плеча почевал он теперь в главной горнице, откуда круглое, яркое солнце могло щупать его по глазам. Сообразив, что дела его плохи – если уж Димитрий бабе Гае дозволил наведываться, кубыть, счет на деньки идет – сначала долго и пусто шарил бесцветными глазами по потолку, а после притих. Гаяна, жевавшая сочные, по девичьи алые губы, с материнской расчесывала сбившиеся в колтуны немцевы волосы и украдкой роняла слезу: - Соколик ты мой…Соколичек…Поесть бы тебе… - Нет, бабуня…Не хочется мне, - отвечал немец, закрыв глаза, порывисто и рвано дыша. Кашель с ним случался реже, но подчас просыпался он ночами, задыхаясь, разрывая ногтями белую грудь. Ивушкина он не подпускал к себе неделю, отказывался есть с общей посуды, боялся, что хвороба его заразна и много ли ей, паскуднице, надо, когда она и молодой дух косила, что мужик на сенокосе? Лишь после того, как Гаяна уверила Клауса в том, что болезнь его такой хитрой породы, что до последнего вьется у человека в груди и на других ей лезть не с руки, успокоился. Ел, правда, мало. Спал все дольше, как во младенческие лета. И слабел день ото дня. - Чего ж он, бабунь, не видать? – спрашивал Клаус, поднимая глаза на оконце. - Не видать…, - выдыхала Гаяна. Тогда немец, с трудом приподнялся, отдышался, заговорил: - Ты, бабунь, меня только не перебивай…Мне уж говорить тошно…Сам чувствую – даст Бог, день, а там и все…Кончатся мои делишки тут…Вы воды нагрейте…побольше… и сами меня омойте…Хочу чистым быть, как помру… И рубаху ту…ту, что с полушалком…зеленую…, - закашлялся, прохрипел, продолжил, - зеленую, бабушка…И покамест ему не говори ничего…не перебивай…Сил нет…Пусть обо мне энти дни хорошее думает. И за версту меня не везите. Тут положьте, где часовня…Димитрий пусть сам отпоет, ежели захочется ему…дурно мне что-то совсем….Что ж, не видать его? Гаяна не по-свойски черными глазами, глянула в оконце: - Не видать. Немец рвано выдохнул: - До вечера дойду ли, а? Глаза закрываются, как макового молока испил…Я посплю, а ты гляди, бабушка, гляди…Как придет – буди меня. Разок бы мне только…до одного вечерочка только…Ох, бабушка…Больно мне, больно…Ты меня на бок переверни…Пере…верни… И тут же проваливался в тягучий сон – снился ему луг, чистый, весь в цветах до пояса. Только б знать бы, что за цветы? Димитрий вернулся к обеду, не съев ни крошки, коротко глянул на Клауса – переменившийся за несколько недель, немец выглядел незнакомым, почти чужим – уселся к иконе, закрыл глаза и так до вечера просидел, не шелохнувшись. Гаяна, меж тем, плотно затворила дверь в горницу, и от немца более не отошла, горестно качая головой, и ничего более в ее силах не было. Николай явился под поздний вечер – работы он брал все больше, собираясь отвезти Клауса в город, к тамошним врачам и только этой мыслью держался на ногах. Воротясь, кажинный вечер он тихонечко перебирался к немцу в постель, слушал его дыхание, сухой, в мозолях ощупывал слабо бьющиеся сердце и припоминал все знакомые ему молитвы. И уткнувшись немцу носом в затылок, коротко, по-ребячески ронял слезы. А немец – не пропустив ни одной ноченьки – сильнее жался к Ивушкину, стараясь не выдать, что сна у него ни в одном глазу не было. - Один ты понимаешь…Один ты силы даешь. Остальные зараз кубыть, только мешают, - уткнувшись Клаусу в волосы горячо шептал Николай долгими, не по-весенему холодными апрельскими ночами. Димитрий остановил Николая взглядом. Ивушкин до горницы шагу сделать не успел, нервно ловя ноздрями спертый, замкнутый в доме воздух. - Постой-ка…Там старуха, обождись, - и больше ни проронив ни слова, уселся обратно к образу, сжимая потертые четки мокрыми от холодного пота ладонями. Ивушкин, не зная куды себя деть, уселся на табурет – в руках у него были деньги, заработок за всю неделю, да то, что всучил ему жалостливый Федор: - Бери, - говорит, - бери, мне зараз не надо. Нужнее тебе будут. А ежели не хватит, так у меня еще в заначке запас имеется…На свадьбу копил вот… С час спустя вышла в прихожку Гаяна – поджимая губы, сморщившись, как если бы проглотила целиком кислый лимон – поглядела на обоих, опустилась рядом с Николаем, утерла грязным подолом острый, как орла нос, проговорила: - Так вот…К утру отойдет… Димитрий окаменел спиной, помолчал с мгновенье, и продлжил себе шептать молитвы. Гаяна поводила глазами, шмыгнула, посмотрела на Николая, который остался сидеть, сверля пустым взглядом нарядно убранный угол: - Ты слышал меня? Вздрогнув, Ивушкин проговорил: - Что ж он, бабушка? Не легче ему? Что-то незнакомое мелькнуло в уморенном, строгом лице Гаяны, и она сухими губами повторила: - Говорю, к утру…К утру помрет. Николай не глядя на нее, ответил: - Ты, бабушка, при нем будь…Хочу к следующей семеденнице в город ехать, к тамошниму фельдшеру…К тому, что Игната обсматривал…Гутарят, будто бы рука у него хорошая. И ты, бабуня, с нами поедешь, будешь за ним глядеть, ежели что…Жарко что-то…Пойду, воды донесу. Не ходили ишо? - Не ходили, - эхом ответила Гаяна, уставившись круглыми, как у костного, глазами на Николая. - Вот и принесу, - шатаясь, Ивушкин вышел на крылец, за ним зычно скрипнула дверь. Ветер бился в щели, и донес запах сырого, плохого табака – Ивушкин на улице закурил. А спустя мгновенье заслышалось снаружи хриплое, как у самого дряхлого старика, рыдание.