Чёрный лотос

Под конец четвёртого дня Энрике удалось сбить температуру так, чтобы та не возвращалась. Мозг Цинсюань, наконец, перестал плавиться от воздействия недуга, и девушка сумела впервые за время болезни осознать, где находится и что, собственно, происходит. Цинсюань разлепила тяжёлые веки и уставилась на резко расслабившегося Энрике, ликующего Мартыша и какого-то виноватого Роджера. - Ну и напугала же ты нас, А-Цин. - Улыбнулся Энрике, погладив Цинсюань по растрепанным волосам. Роджер вдруг разрыдался и бросился обнимать Цинсюань, лепеча что-то про то, как он виноват и благодарен за спасение. А-Цин застыла ровно на мгновение, но быстро пришла в себя и принялась успокаивать ребёнка, сама чуть не плача. - Это я виноват! - Заныл мальчик под плохо сдерживаемый смех Мартыша. - Если бы я послушал А-Цин и пришёл к ней в каморку, А-Цин бы не заболела так сильно! - Ну ты чего, Роджер... - Щебетала Цинсюань, начиная чуть паниковать из-за слез ребёнка. - Я же сама прыгнула в воду. Могла бы позвать кого... - Вот именно. Лучше всяких там утешений против детских слез, однозначно, работали ледяные взгляды и убийственно-спокойные интонации некоторых капитанов, не будем показывать на Хэ Сюаня пальцем. Роджер замолчал как по команде, и все четверо, кто испуганно, кто выжидающе, уставились на мужчину. О наличии которого в каюте успели позабыть. - Чего уставились? - Так же спокойно поинтересовался капитан, вставая из-за стола и подходя к кровати Цинсюань. Точнее к своей, конечно, но кого это сейчас волновало... - Может прекратите уже разводить тут сырость? Сколько вам обоим лет? Роджер вцепился в Цинсюань ещё крепче и вдруг, нахмурившись, ответил капитану. Вызывая культурный шок у всех присутствующих. - На А-Цин нельзя ругаться, капитан, она болеет. Так Энрике сказал. Челюсть Хэ Сюаня совершенно не культурно поздоровалась с полом под аккомпанемент громкого смеха Мартыша. Паршивец мелкий. Мало того, что возразил капитану, так ещё и прикрылся авторитетом Энрике! - Молодец, малой, горжусь. - Мартыш хлопнул Роджера по спине, утирая слезы с глаз. - Если доживешь до вечера, приходи к Котелку, выпрошу для тебя хорошей настойки. - Но ему всего десять! - Возмутилась Цинсюань почти хором с Энрике. - Десять с половиной! - Вау, вот это разница. - Вообще-то... - А я вам не мешаю? Хэ Сюань крайне выразительно смотрел на четвёрку вновь забывших о нем на его кровати в его каюте. Как же он жалел, что взглядом нельзя убивать, и как же его команда радовалась отсутствию такого таланта у их капитана! Энрике быстрее всех соображал и лучше всех знал характер Хэ Сюаня, а посему спешно выгнал Мартыша и Роджера, по пути наказывая капитану, что ему нужно сделать для больной, и за всеми тремя закрыл дверь снаружи. Оставляя Цинсюань наедине с разозленным капитаном. Девушка провожала их таким взглядом, будто друзья её, по меньшей мере, предали, оставив в одиночку разбираться с раздразненной свежей кровью акулой в открытом море. Цинсюань медленно повернулась от закрывшейся двери и посмотрела на всё ещё стоявшего около кровати капитана. Нервно захихикала, мысленно прикидывая, чем ей аукнется побег через окно. - К-капитан, вам вовсе не обязательно выполнять то, что сказал Энрике. Я уже хорошо себя чувствую, просто прекрасно. Хоть сейчас идти, готовить, шить, стирать. Там как раз много вещей бы простирнуть после шторма... - Какого шторма? - Преувеличено заинтересовано спросил Хэ Сюань, нагибаясь ближе к Цинсюань. Руки мужчина скрестил на груди, брови взлетели вверх, что было бы даже комично на таком безэмоциональном обычно лице, если бы не так страшно. - Ну как... Того шторма... - Того шторма. - Задумчиво протянул мужчина. - Ах да, шторма! Того самого, во время которого ты должна была ни под каким предлогом не выходить на палубу? Я ничего не напутал? Цинсюань шумно сглотнула вязкую слюну, вновь нервно посмеявшись. Была какая-то нездоровая зависимость между тем, как ей было страшно, и как много неуместного смеха выдавал её организм. - Капитан, вам бы в актёры... - Знаешь, - громче прежнего заговорил Хэ Сюань, заставляя Цинсюань начать мысленно составлять завещание, - должно быть ты права. Пойду в актёры, раз как капитана меня и мои приказы даже пленные не воспринимают. Хэ Сюань продолжал сверлить Цинсюань своими выражающими слишком явное желание убивать глазами, пока девушка судорожно подбирала оправдания. - Да понимаете... Там Роджер был... Ну и я подумала... - Опасное занятие. Мой тебе совет, не занимайся таким больше. - Чем не заниматься? Не выбегать на палубу в шторм? - Не думать. У тебя всё равно не получается. Цинсюань обиженно надула губы и отвернулась к стене. Хэ Сюань тяжело вздохнул. Видеть капитана хотелось ещё меньше, чем с ним говорить. Как итог, Цинсюань приняла решение не делать ни того, ни другого. И плевать, что Хэ Сюань вполне мог выйти из себя. Подумать только, она спасла члена его команды, а этот неблагодарный капитан ещё и злиться на неё! Это ей нужно злиться! Даже простого "спасибо" не дождалась, неужели Цинсюань так много просит? Конечно, Цинсюань спасла Роджера вовсе не за спасибо. Она бы не пережила, если бы этот маленький, добрый и милый ребёнок погиб в шторм, в то время как Цинсюань преспокойно сидела бы себе на кухне. Она просто не могла допустить такого! И лучшей наградой для неё стало лицо живого Роджера, которое она увидела, когда очнулась от лихорадки. Не нужна ей ни благодарность, ни чего другого. Но почему именно пренебрежение капитана так ранит? Почему только от него хотелось услышать что-то хорошее? Цинсюань столько дней мучилась от невыносимой лихорадки, и первое, что она получает по пробуждении, это обвинения и злость! От обиды захотелось плакать, даже глаза уже защипало, но Цинсюань скорее ещё раз бросится в океан, чем доставит капитану такую возможность вновь посмеяться над ней. Разумеется, Цинсюань и невдомек, как сильно Хэ Сюань не хотел приобретать эту возможность. Хэ Сюань сверлил взглядом спину девушки. И даже эта часть тела умудрялась выражать обиду. Хотелось закатить глаза, но как-то не получалось. - Эй, Цинсюань. - Хэ Сюань легонько ткнул пальцем плечо Цинсюань. Та вздрогнула, но не повернулась. - Ты чего как ребёнок, а? Не надоело? - Нет. - Ну разумеется. Если бы за тяжёлые вздохи платили, Хэ Сюань был бы уже богат. Голос совести, подозрительно похожий на голос Энрике, подсказывал, что обиженный двадцати трех летний ребёнок ждёт извинений. Вот только за что? За то, что Хэ Сюань, совершенно не оправдывая статус грозного капитана, до смерти перепугался, увидев летящую в бушующий океан Цинсюань? Или за то, как боялся, что от лихорадки девушка так и не проснётся? Может за то, что не мог нормально уснуть за все эти ночи, просиживая штаны рядом с собственной кроватью? Или всё таки за то, что, будучи пиратом и, вообще говоря, пленителем этой девушки, до ужаса испугался её потерять? - Цинсюань. - Чуть настойчивее повторил Хэ Сюань, но уже не прикасался. Он чувствовал себя полным дураком, обращаясь к спине, но делать нечего. - Спасибо, что спасла Роджера. Спина девушки заметно напряглась. Цинсюань резко обернулась и вылупилась на капитана так, будто он только что на полном серьёзе предложил стать капитаном вместо него, а не просто поблагодарил за спасение члена экипажа. Глаза Хэ Сюань таки закатил. - Ну и чего ты так лупишься? - Вы это сейчас серьёзно? Цинсюань все ещё явно не доверяла, ни своим ушам, ни своим глазам. Тем не менее глаза её зажглись такой искренней и очаровательной радостью, что Хэ Сюань не сдержал смешка. - Нет, просто так сказал. Хобби у меня такое, людей просто так благодарить. Радость быстро сменилась возмущением. Таким же искренним и таким же очаровательным. - Ну опять вы начинаете! - Воскликнула девушка и слегка толкнула улыбающегося Хэ Сюаня в плечо. Толкнула и застыла. - Ну а теперь то что? - Проворчал капитан и в половину не так недовольно, как стремился показать. - У вас красивая улыбка. - Завороженно брякнула Цинсюань и тут же залилась краской. - То есть! Я не то хотела сказать... Не у вас... То есть у вас. Но не прямо чтоб очень красивая. А, ну знаете, такая, сносная. Лучше, чем раньше. А то раньше от вашего оскала утопиться хотелось... - Чего?! Так вот почему ты сиганула за борт? Как итог, ни один, ни другой не заметили, что ведут себя совершенно не так, как должны бы. Пленитель и пленная. От подобных статусов давно не осталось ни следа, только Цинсюань и Хэ Сюань отчаянно пытались убедить себя в обратном. В тот вечер Цинсюань много смеялась. Хэ Сюань вновь научился улыбаться. А почти вся команда Чёрного Лотоса, подслушивающая за дверью, утирала скупые мужские слезы умиления. - Наш капитан такой милый! - Проныл Джиро, утыкаясь сопливым носом в плечо не менее сопливого Горо. - Ты проиграл, амиго. - Сантьяго похлопал Леонарда по плечу. - Гони двадцатку. - А я говорил, говорил! - Щебетал Роджер, прыгая вокруг разбогатевшего Сантьяго. - Как думаете, скоро свадьба? - Да ну тебя, какая свадьба?! А-Цин дама благородная, стала бы она жить среди пиратов?.. - Ещё как стала бы. - Авторитетно заявил Мартыш, посвящённый в тонкости взаимодействия Цинсюань с братом, и "любовь" девушки к аристократическому обществу. Так как с Мартышом мало кто мог спорить, все согласно покивали. - А мне сразу эта куколка понравилась! - Пробасил Котелок, широко улыбаясь. - Ещё когда печенье то сделала. - Да кто ж спорит, А-Цин у нас девка что надо! - А с чего вы взяли, что эти двое теперь вместе? Резко замолчавшая команда повернулась на хмурого Артура. Сантьяго взбеленился. - Да ты же сам так говорил ещё в Тринидаде! Когда А-Цин на сцену выпихнул! - Это ведь шутки все были, а вы сейчас всерьёз. - Артур тяжело вздохнул. - Послушайте. Мне и самому нравится А-Цин, и я, как и вы, замечаю её влияние на капитана. Но вы все забыли одну очень важную вещь. - Это какую-то же?! - А-Цин здесь пленница. - Раздался голос Энрике. Экипаж, как по команде, повернулся к мужчине. - Капитан потребовал с её брата выкуп ещё месяц назад. И стоит сделке состояться, как А-Цин покинет нас, хотим мы этого, или нет. Как вы думаете, кого она предпочтет: родного брата, воспитывающего её с детства, или кучку беглых преступников, которые выкрали её из дома и вынудили жить на корабле. Цинсюань может быть с нами милой, ей даже может нравиться здесь, но не стройте ложных надежд, ребята. Палуба погрузилась в гробовое молчание. Где-то за спиной Сантьяго шмыгнул Роджер. Энрике с печальной улыбкой покивал сам себе, похлопал Мартыша (у которого, очевидно, в глазах отражался весь масштаб обрушившейся на него трагедии) по плечу и ушёл в свою каюту.

~~~

Цинсюань с каждым днем становилось всё лучше. Тем не менее, в свою каморку её отпускать никто не собирался. Как бы Цинсюань не упрашивала капитана, как бы не пыталась убедить Энрике, оба мужчины были поразительно солидарны в данном вопросе. И плевать, как неловко было Цинсюань уже который день ночевать в одном помещении с капитаном. Так ещё и кровать его занимать! (Опустим тот момент, что до этого она уже столько ночевала с ним, Цинсюань же была больна и отчёта себе в происходящем не отдавала). Тот же, как истинный джентльмен, чтоб его морские черти разорвали, ни словом, ни делом, вообще никак не показывал своего неудобства или раздражения. Спал на какой-то кушетке, так ещё и ширму повесил! Цинсюань от такой чуткости становилось то чрезмерно приятно, то невыносимо совестно. После того дня, когда Цинсюань очнулась от лихорадки, и когда они с Хэ Сюанем проболтали почти весь вечер, девушка окончательно избавилась от своего страха перед грозным капитаном. Более того, сам капитан, казалось, оттаял. Он более не пытался быть намеренно строгим или даже злым. Он был, ну, просто Хэ Сюанем. Будь Цинсюань в других обстоятельствах, она бы даже назвала его хорошим приятелем. Стоило ей отбросить страх, а ему - необходимость отыгрывать злого пленителя, как говорить друг с другом стало так же легко, как и дышать. И столь же необходимо. Цинсюань хотелось рыдать от несправедливости, когда Хэ Сюань почти на весь день уходил на палубу, оставляя её в одиночестве. Да она готова поспорить, что он и в половину не так много времени проводил на палубе до её болезни. Напротив, сидел у себя, как затворник, и носа не показывал! Зато вечера стали не в сравнение прекраснее. Обычно днем компанию девушке составлял Энрике, Мартыш, Роджер, или разом все трое. Тогда Хэ Сюань недовольно бухтел и с особым недовольством уходил на палубу строить команду, попавшую на свою беду под горячую руку. Вечером капитан вынужден был возвращаться. Тогда посетителей выставляли взашей, а Цинсюань принимались мариновать раздраженным молчанием, будто она была личной собственностью Хэ Сюаня и не имела права общаться ни с кем, кроме него. Будь Цинсюань посмелее в своих мыслях, она бы решила, что капитан её ревнует. Но эта мысль была столь же невероятной, как снег в июле и палящее Солнце в ночи. Более менее наладить отношения - это одно. Ревновать же, это что-то вообще за гранью фантастики. Вскоре Энрике позволил Цинсюань выходить на палубу, дабы подышать свежим воздухом. Передвигалась она исключительно в компании Мартыша и под ручку с ним же, поскольку с юных лет болезненной Цинсюань всегда тяжело давались как заболевания, так и восстановления после них. Они гуляли каждый день по три раза, с каждым выходом увеличивая время прогулки. Иногда к ним присоединялись другие ребята. Когда такие весёлые компании разрастались до размеров всей команды, Хэ Сюань выходил на палубу и грозно гаркал на своих подчинённых, чтобы прекращали заниматься ерундой и шли работать. Больше всех во всей этой ситуации доставалось Мартышу. Но не потому, что был инициатором этих прогулок, а потому, что язык за зубами держать не умел (или скорее не хотел) и то и дело подкалывал капитана. - А вы не завидуйте, капитан Хэ! - Чему завидовать, интересно? Смертельной скуке на этих ваших прогулках? - Проворчал капитан, уже разворачиваясь обратно в сторону своей каюты. - Приятной компании. - Усмехнулся Мартыш и ака лучшая подруженька положил голову Цинсюань на плечо, продолжая довольно улыбаться. Хэ Сюань ничего не ответил. Хотя с таким красноречиво убийственным взглядом говорить нет необходимости. - Ты бы поаккуратнее с высказываниями. - Хихикнула Цинсюань, уводя Мартыша подальше от капитанской каюты. А то мало ли что. - Эх... никто не ценит мою жертву. - Вздохнул Мартыш, в мгновение ока растеряв всё игривое настроение. - Какую ещё жертву? - Самую бескорыстную! Я тут пытаюсь им глаза открыть, а вы продолжаете вести себя как... как... как азиаты, короче. Цинсюань даже остановилась и неверяще уставилась на друга. - Это ты сейчас так пошутил про узкоглазость? - Это я сейчас так не пошутил про узколобость. Короче говоря, Цинсюань ничего не поняла, но и допытываться не стала. Вообще, Мартыш в последнее время больно часто начал на всякие темы, опасно близкие к любовным интригам, разговаривать. То попросит Цинсюань ещё раз про Ромео и Джульетту рассказать, то про стихи внезапно речь завёл, коих никогда в жизни и не читал, то до Энрике докопался с расспросами, а была ли у того когда-нибудь жена. К слову о последнем, в один вечер, проведённый как всегда в каюте капитана, Энрике неожиданно ответил на вопрос неугомонного Мартыша. - Была у меня жена. Моя прекрасная Селесте. На испанском это значит "небесная". Энрике сидел в ногах Цинсюань и помешивал в лохани какой-то очередной раствор. Заведя рассказ, руки Энрике стали двигаться медленнее, а глаза были как будто не здесь, и смотрели вовсе не на затертые стены каюты, а на просторы далёкой Гаваны*. Даже Хэ Сюань, сидящий за столом, оторвался от своих бумаг и посмотрел на лекаря. Мартыш же и Цинсюань, сидящие на кровати, казалось, даже не дышали, чтобы не дай Бог не спугнуть нахлынувшие воспоминания. - Небесная Селесте. Знаете, ребята, она действительно была небесной. Такой воздушной, лёгкой и чистой. Её смех был звонким, как колокольчик, а улыбка... Я умирал и воскресал каждый Божий день от этой улыбки... Мартыш широко распахнутыми глазами наблюдал за своим старшим товарищем, впервые за всё время их знакомства слыша столько откровений от Энрике. Даже Хэ Сюань был, мягко говоря, в шоке. Он знал, что у Энрике была жена, но никогда не спрашивал большего, стараясь не лезть туда, где хранятся слишком болезненные воспоминания. - Она была такой доброй, добрее всех на этом свете. - Энрике вдруг засмеялся. - И такой капризной, это же ужас, что творилось! Она как ребёнок, могла расстроиться из-за сущей мелочи. Помнится я как-то потерял сшитый ею платок, так она три дня со мной не разговаривала. - Тоже мне, мелочь. Знаете, как непросто вышить красивый платок? - Буркунла Цинсюань. Энрике потрепал её по голове, продолжив свой рассказ. - Селесте любила эту жизнь, этот мир. Мне порой казалось, что её сердце, размером с Тихий океан, такое же необъятное и глубокое, могло вместить в себя всех людей мира. И среди всех, она выбрала меня, бедного лекаря из пригорода Гаваны. Я был таким несуразным юнцом, а она - настоящий ангел. До сих пор поражаюсь, чем же я заслужил такое чудо? У Цинсюань на глазах навернулись слезы. Она никогда не слышала, чтобы кто-то отзывался о своих вторых половинках с такой любовью и теплотой. Казалось, что даже во всех этих романах не было столько любви, описанной на тысячах страниц, сколько заключалось в словах Энрике. Мартыш крепче сжал ладонь Цинсюань и в предвкушении посмотрел на Энрике. - А что дальше было? Дед тепло посмотрел на своих юных слушателей и горько усмехнулся. - Что дальше? Не было никакого дальше, ребёнок. Бог не дал Селесте детей. Это морально убило её. Селесте потухала с каждым днем, и я ничего не мог с этим поделать. Всех моих медицинских знаний оказалось недостаточно, чтобы решить эту задачку. Мы отдалились друг от друга. Я много работал, а она, не желая нагружать меня ещё и своими переживаниями, закрылась в себе. В один день, когда я в очередной раз задержался в больнице, Селесте отправилась прогуляться. Подышать воздухом перед сном. Наутро я нашёл её мёртвой. Хэ Сюань выронил из рук бумагу, которую держал над столом. Мартыш не удержал в себе испуганный писк, а Цинсюань даже не сумела заплакать от неожиданности. В каюте повисла тишина. Энрике смотрел как будто на друзей и будто бы сквозь них. Никто не знал, какие картины пожилой мужчина видит сейчас перед глазами. Никто и не хотел знать. - Я... нашёл её в переулке. Знаете, Гавана не самый безопасный город. Особенно для молодых и красивых девушек, разгуливающих в одиночку. Цинсюань резко зажала себе рот, чтобы не разрыдаться. Мартыш рядом сильнее сжал ей вторую руку. - Полиция обвинила в смерти Селесте меня. Потому что больше некого. Да и всем было всё равно, кто убил, зачем и как... Мне пришлось бежать из Кубы. Потом я встретил Хэ Сюаня, а дальше вы всё знаете. Конец истории. Энрике молчал ещё какое-то время. Потом вдруг через силу улыбнулся, с кряхтением встал с кровати и похлопал застывшего Мартыша по плечу. - Не думай об этом так отчаянно, Мартыш. Истории разные случаются. Много ли в рассказах Цинсюань счастливых концов? - Но ведь ни одна из них не случалась в действительности. - Прошептал юноша, пытаясь глазами вымолить у Энрике прощения. За вскрытые вновь старые раны. - Ты не можешь этого знать. У нас у всех своя история, причём не самая весёлая. На пиратские корабли от счастливой жизни не попадают. - Энрике вновь погладил дрожащую от сдерживаемых слез Цинсюань по голове. - И тем не менее, я счастлив, что попал сюда и встретил всех вас. Быть может и без Селесте, я обрёл настоящую семью. - Энрике как-то заговорщески посмотрел на молчавшего всё это время Хэ Сюаня. - И даже почти настоящих детей. Дед Энр уже более искренне улыбнулся своим юным слушателям и собрался уж было выйти из каюты, но прямо у самой двери добавил. - Спасибо, что попросил рассказать, Мартыш. Я вспоминаю Селесте каждый день, но больше о ней никто и не знает. Теперь знаете вы, и если со мной что-то случится, она будет жива в ваших воспоминаниях. Энрике ушёл, оставив после себя в каюте горе молодого вдовца, дух несчастной девушки и мысли о истинной и сильной любви в головах своих слушателей.