Kimetsu no Yaiba Imagines

Времена, когда она соскальзывает вниз, воспоминания Шинобу ощущаются как приливная волна, резко обрушивающаяся на берег и разрушающая любое подобие равновесия, которое у нее есть, независимо от того, как сильно она пытается его подавить. На этот раз, даже без луны, чтобы направлять ее дрожащие шаги, она падает. Ночной воздух превратил половицы твоей комнаты в лед, и они болезненно обжигают ее кожу. Брызги чернил на полу, стук перьев и ручек, и медленный хриплый вздох. (держи себя в руках, Шинобу Кочо, говорит она себе, сердце подскакивает к горлу. держи себя в руках) Но ее руки слишком сильно дрожат, чтобы контролировать это, и в висках пульсирует раскаленная добела боль, даже когда она прижимает к ним ладони. Однако натиск воспоминаний слишком силен, и они затягивают ее в мгновение ока. (мама, с развевающимися на ветру темными волосами и радостным смехом. папа, с самой доброй улыбкой и самыми теплыми объятиями…) Там, где раньше ее самые теплые воспоминания были бы очарованием, чтобы дать ей мотивацию продолжать жить, сегодня они становятся кошмарами, чудовищем в форме дразнящего счастья, которое должно было быть в пределах досягаемости Шинобу, и все же она не могла, не могла, никогда не могла добраться. Это ранит. Это больно. Это ранит. Кто-нибудь, она хочет умолять со слезами на глазах; кто-нибудь, заберите у нее эту боль. Она моргает, и ее руки красные от крови, блестящей в бледном лунном свете, который пробивается сквозь низко висящий туман. Фиолетовое, розовое и белое развевающееся, татуированное разорванными крыльями бабочки. Шинобу наклоняется над Канаэ, и ее темные волосы запутываются между пальцами… — Шинобу, — говорит ее сестра слабым голосом. Дрожа, она пытается остановить поток крови из своих ран, но ее руки всегда были слишком маленькими, чтобы когда-либо помочь. Она купается в жаре жизни своей сестры, истощенной, беспомощной; как всегда, — оставь Поместье и живи счастливой жизнью. (нет! — кричит она в пустой воздух. как я должна это делать, если ты уйдешь?) И Шинобу не может дышать под тяжестью этих воспоминаний, но думает, что предпочла бы жить в вечном кошмаре, чем когда-либо снова остаться без своей семьи. Погружаясь, она закрывает глаза и позволяет себе упасть. Теплые руки ловят ее. Глаза Шинобу распахиваются и встречаются с твоими, тяжелыми от беспокойства и затуманенными сном. Твоя рука на ее плече, она такая… такая теплая, настоящая и живая. Хрупкие плечи дрожат, она поднимает руку и сжимает твои пальцы. — Шинобу? — спрашиваешь ты, зевая, — что-то не так? Она пытается выдавить улыбку и другой рукой незаметно для тебя вытереть следы слез на щеках. — Я в порядке, солнце, — говорит она. Ее голос дрожит, — просто немного устала от всей этой работы. Ты знаешь, как это бывает, — и она пытается хихикнуть, но это звучит сдавленно, как рыдание, застрявшее у нее в горле. Как она и думала, тебя это не убедило.Ты притягиваешь ее к себе, и легкая, как хлопок, волна комфорта окутывает плечи, когда твои руки обнимают ее, полностью охватывая тело своим собственным. Она всегда такая маленькая; слишком хрупкая, слишком изящная, слишком стройная, но в твоих объятиях это совсем не похоже на слабость. Ты снова зовешь ее по имени, тихое бормотание в тихой ночи, и она дрожит. Шинобу, Шинобу, Шинобу, ты целуешь ее кожу с каждым вздохом, и это так похоже на обожание, что ей снова хочется плакать. (но она не должна этого делать. она же Столп, черт возьми, она не должна быть такой слабой, как сейчас) — Скажи мне, что не так, Шинобу, — и забота в твоем голосе слишком душераздирающа. Она кладет голову тебе на грудь и прислушивается к биению твоего сердца, стучащего у нее в ушах. (вот оно — бьющееся красное, горячее и раскаленное добела. живое) Ей требуется некоторое время, чтобы собраться с мыслями. — На самом деле ничего особенного, солнце. Я в порядке, — она поправляет себя, — со мной все будет в порядке. Просто давай побудем так еще немного, хорошо? Твои руки сжимаются вокруг нее. — Шинобу… Она заставляет тебя замолчать, слегка прижимая палец к твоим губам. Снова улыбается, и это все еще бледная имитация той улыбки, которую ты знаешь и любишь, но, по крайней мере, она улыбается. — Со мной все будет в порядке, — снова говорит она, фиолетовые глаза закрываются, когда она снова утыкается головой в изгиб твоего плеча, — я расскажу тебе все об этом утром. Просто обними меня сегодня ночью, хорошо? Ты вздыхаешь. Легчайшее прикосновение поцелуя к ее макушке, когда ты двигаешься в поисках комфорта. — Я могу это сделать, — бормочешь ты, — я буду держать тебя так долго, как тебе будет нужно.