Kimetsu no Yaiba Imagines

Вот тайна, которую крепко держат сомкнутые губы и опущенные глаза: в Поместье Бабочек горе окрашивает стены в белый цвет, а затяжная горечь подпитывает острое лезвие его обитателей. Вот еще один секрет: Шинобу должна была умереть, а Канаэ — жить. А почему нет? Шинобу миниатюрна и мала ростом; она кипит от злости, опрометчива и иногда груба. Она — ненависть, слезы и дрожащие руки, тщательно спрятанные под ядовитыми улыбками. Канаэ, она — цветок, который грациозно наклоняется, чтобы поймать солнечный свет. Ее улыбки искренни, ее доброта искренна, она сама искренна и наполняет каждого теплом, и любовью. Никто вообще не думает об этом, и все же, похоже, это реальность, в которой живет Шинобу. Если бы Канаэ была жива, все, вероятно, было бы счастливее и ярче. Поэтому Шинобу надевает свою улыбку, мелодичную манеру говорить, и свое хаори, и все остальное, Канаэ и забывает о себе в процессе. Моя сестра сказала мне, что ей нравится моя улыбка, однажды сказала тебе Шинобу. Тогда она улыбается тебе, и ее откровение открывает реальность, которую ты никогда раньше не видела. Небо серое, идет дождь, и это единственный раз, когда она позволяет себе довериться тебе. Иногда ты ловишь ее на крышах, наблюдающую за тем, как обитатели Поместья работают, смеются и играют, и в этих прищуренных глазах бурлят эмоции, которые кричат о боли и страдании. Ты удивляешься, почему она не спустится и не поговорит со всеми вами. (но ты думаешь, что знаешь. это потому, что она всегда будет сдерживать себя от того, чтобы быть по-настоящему счастливой) — Шинобу-сан? Разбросанные предметы, перевернутые флаконы и разлитые жидкости. В ее комнате пахнет ладаном, глицинией и полностью расцветшим горем, рассыпанным в воздухе, как весенние лепестки. Она скорчилась посреди хаоса, и когда наклоняет голову, чтобы посмотреть на тебя, ее глаза красные. И все же улыбается. Ты бы хотела, чтобы она прекратила это. — Да, дорогая? — она засовывает что-то в карман и обращает твое внимание на грацию, с которой подходит, — тебе что-нибудь нужно, Т/и-тян? — Ничего особенного, — ты осматриваешь битое стекло, усеивающее ее пол. В них есть капельки крови, — что-то случилось? — Ничего особенного, — дразнит она, игриво ударяясь бедром о твое, когда осторожно выводит тебя из своей комнаты, — я просто наводила порядок в своем беспорядке. Боже мой, я иногда такая неуклюжая, да? — она смеется над вопиющей ложью, но больше не пытается разглашать суть дела. Ты останавливаешься, прежде чем она сможет полностью вывести тебя из комнаты. — Шинобу-сан. Я знаю, что не мое дело задавать тебе вопросы или возражать, но ты уверена, что все в порядке? Шинобу странно смотрит на тебя при этом, в ее глазах пустота, как будто она застигнута врасплох твоим вопросом. Она открывает рот, и кажется, что наконец-то сломается и сдастся, но она выздоравливает с другой улыбкой, отточенной годами тренировок, и ты задаешься вопросом, было ли когда-нибудь что-то, о чем нужно беспокоиться в первую очередь. — Конечно, я в порядке, — говорит Шинобу, протягивая руку, чтобы обхватить твою щеку ладонью, — в конце концов, у меня есть ты. (а потом она закрывает дверь, и иллюзия разрушается у нее есть ты, но была ли она у тебя вообще когда-нибудь?) Ты находишь ее на следующий вечер у комнаты Канаэ. Она превратился в святыню, памятник девушке, которая больше, чем сама жизнь. Шинобу стоит на коленях перед фотографией своей сестры, сжав руки в кулаки и выдыхая тяжелую молитву. Ты молчишь и наблюдаешь, но в конце концов Столп замечает ваше присутствие и поворачивается, чтобы поприветствовать с улыбкой. Ты проглатываешь свою нервозность. — Т/и-тян! — восклицает она, как чудесно видеть тебя здесь! Входи, входи. Тебе что-нибудь нужно? Снова. Она всегда об этом спрашивает. Нет, тебе ничего не нужно, кроме, может быть, того, чтобы она наконец улыбнулась от искреннего счастья и оставила позади бремя своего прошлого. Но это неподходящий ответ, поэтому ты просто отрицательно качаешь головой и садишься рядом с ней. — Почему ты не спишь так поздно ночью, Шинобу-сан? Шинобу довольно долго не отвечает. Взгляд прикован к улыбающемуся портрету Канаэ, но мысли ее далеко. Когда наконец отвечает, тема, которую она поднимает, совсем другая. — Эй, Т/и-тян, — ее голос задумчивый, — когда я умру, я доверю все тебе, хорошо? Твои глаза прикованы к ней. — Когда? (почему она так уверена в своей смерти? неужели больше нет того, ради чего ей жить? разве она не видит, как все были бы опустошены, если бы она ушла?) — Я имею в виду, если, — легко говорит она. Улыбка, которой она делится с тобой — это загадка, — в конце концов, всем когда-нибудь придется умереть, да? Я просто готовлюсь к этому. Ты не убеждена. Шинобу видит выражение твоего лица и хихикает, наклоняясь, чтобы поцеловать в щеку. — Расслабься, дорогая. Я не планирую умирать в ближайшее время. И ты так отчаянно хочешь, чтобы это было правдой, поэтому держишься за нее, прежде чем она сможет отступить. Пурпур ее глаз светится в глубоком лунном свете. — Ты клянешься, что не умрешь? Она тихо вздыхает, и кончики ее пальцев теплые на твоей шее, где твое сердцебиение трепещет и заикается. — Я клянусь, любовь моя. (и ты не можешь поверить, как легко она лжет с этой приводящей в бешенство улыбкой, но ты должна была знать. она скорее отдаст тебе весь мир, чем отдаст себя и свою месть тебе что-нибудь нужно, дорогая спрашивает она… все, чего ты когда-либо хотела, — это она) Когда наступает ночь и солнце наконец выглядывает из-за горизонта, Канао находит тебя после этого. Какуши собирают всех выживших, и ты впадаешь в отчаяние. Шинобу здесь нет. Шинобу нигде нет. Она должна быть здесь. Живой, и, может быть, немного раненной и усталой, но живой. Вместо этого Канао находит тебя. Она молчит, когда протягивает тебе булавку с бабочкой, которую Шинобу всегда носила. Ее волосы рассыпаются повсюду, спускаются по плечам и прилипают к лицу, но она не обращает на это внимания. У нее груз на плечах, который никуда не денется. Она устала. Все вы устали. — Я уверена, — тихо говорит она, — что она бы хотела, чтобы это было у тебя. (…ох) Больше нет слез, которые можно было бы пролить, больше не осталось горя, в котором можно было бы погрязнуть. Ты берешь прядь волос у нее из рук, прижимаешь к груди и пытаешься вспомнить, как раньше звучал ее смех. Стараешься не думать о том, что тебя даже не было рядом в ее последние минуты. — Прости. Я должна была рассказать тебе о ее плане, — когда ты поднимаешь глаза, Канао снова плачет, обхватив себя руками в поисках утешения. Она дрожит, — мы могли бы придумать что-нибудь, чтобы спасти ее, если бы я это сделала. Мне очень жаль. (вы могли бы. но Шинобу, она больше никогда по-настоящему не хотела, чтобы ее спасали, не так ли? она не позволила бы себя спасти, даже если бы могла. ее судьба была предопределена с того момента, как она начала жить, чтобы умереть) Ты берешь ее в свои объятия. Канао падает на тебя, хватая ртом воздух, когда еще одно рыдание сотрясает ее тело. Она все еще так молода и так пропитана горем и болью. Ты утыкаешься головой ей в плечо и судорожно вздыхаешь. Больше не нужно проливать слез, но твои глаза щиплет от жара. — Она сама выбрала свою судьбу, — говоришь ты, похлопывая девушку по спине и смахивая собственные слезы, — мы ничего не могли для нее сделать. Это то, чего она хотела. Канао плачет сильнее. Ее ногти жалобно впиваются в твои плечи, пытаясь вырваться из моря боли и слез, которые вырывают дыхание из ее легких. Колени подгибаются, и, совершенно обессилев, ты падаешь на землю вместе с ней. — Но… но она была счастлива, верно? — Канао отстраняется, чтобы в отчаянии посмотреть на тебя, — мы сделали ее счастливой, верно? Ты не знаешь. Если она была счастлива, то почему она не сделала тебя и всех остальных своим смыслом жизни? Почему она не жила для всех? Для тебя? Может быть, она и была счастлива, но ей все равно этого было недостаточно. Ей нужно было больше. Ее месть была тяжелее всего на свете, и в конце концов она позволила себе утонуть вместе с ней. Тем не менее, ты киваешь и ободряюще улыбаешься Канао. — Да. Шинобу-сан была очень счастлива. Я уверена, что так оно и было, — если Канао услышала сомнение в твоем голосе, она не комментирует это.