Kimetsu no Yaiba Imagines

Санеми даже не помнит, из-за чего был спор. Затерянный в приливной волне бурлящих эмоций, усталости и малейшей доли мазохизма, смешивающихся с полным ртом злобных слов, все, что у него осталось сейчас, — это звенящая тишина, которая остается с хлопаньем двери, и торжествующий голос его неуверенности, поющий. (все, что ты когда-либо приносишь людям, — это страдания и боль. разве ты еще не усвоил свой урок?) Он остается там, в этой маленькой комнате, очень долго, наблюдая через слегка приоткрытые двери за малейшим намеком на тебя. В груди у него стеснение, которое сдавливает дыхание, крадет воздух каждый раз, когда он пытается вдохнуть, пока его кожа не становится горячей, и он не задыхается, и жгучее желание убежать в ночь с лезвием в руке и кровью на языке снова агрессивно поднимается. Может быть, ему следует это сделать. Выпустить пар, выпустить это нервное ощущение, струящееся по его венам единственным известным ему способом. Это ранит, смотреть, как еще один бледный шрам расцветает на его коже, как вишнево-красные лепестки. У него слишком белая кожа. Слишком чиста для всех грехов и боли, которые он совершил. (он был слишком добр к себе, чтобы подпустить тебя, и теперь должен расплачиваться за последствия. его проклятое существование обречено причинять боль любому, кто приблизится поэтому он берет в руки оружие и отправляется очищать свои ошибки кровью демонов снова, снова и снова, пока не останется ничего, кроме бьющихся сердец и гниющего пепла на ветру) Он возвращается домой с первыми лучами рассвета, ускоряя шаги, дыша прерывисто и неуверенно, конечности отягощены усталостью, которая проникает до самых костей. Это тот тип усталости, который проникает в самые глубокие расщелины его души; та же старая усталость от него, от него, от него — от всего его. Его меч тяжел у него в боку. Напоминание. Ему все еще нужно поработать, даже если само его существо умоляет его остановиться и отдохнуть. — Санеми! Он едва открыл двери твоего дома, как ты приветствуешь его, обвивая руками его шею в дрожащем объятии. Санеми понимает это только тогда, когда чувствует, как горячие слезы стекают по твоим щекам на его кожу. Обжигающий жар, который наказывает все, что встречается на его пути. Ты плачешь. Плачешь. Он сделал это снова? Он снова заставил тебя плакать? — Я так волновалась! — ты отстраняешься, чтобы пристально посмотреть на него, но гнев, который должен был быть, притупляется стеклом в твоих глазах, сверкающим в солнечном свете. Санеми поднимает руку, чтобы обхватить твою щеку и вытереть слезы. Нехарактерно, но его сердце болит, когда он видит, как ты плачешь, — я нигде не могла тебя найти, и я… я думала, что прогнала тебя из-за прошлой ночи, — твой голос понижается до прерывистого дыхания, и рот снова открывается, как будто ты хочешь что-то сказать, но больше не произносишь ни слова. (нет, никогда) Оторван от реальности. Мир становится туманным, когда он наклоняется, чтобы поднять твою голову, чтобы встретиться с его губами. На его языке кровь, превращающая твой вкус в горький металлический, когда он открывает твой рот, чтобы вдохнуть тебя. Твои губы красные, когда он отстраняется, и это соответствует покраснению твоих щек, когда ты сдерживаешь слезы. — Т/и… — Санеми притягивает тебя к себе, чтобы прижаться своим лбом к твоему, закрывая глаза от потрясенного взгляда на твоем лице, — черт, я… мне так жаль, что я заставил тебя волноваться. Прости, что я… черт. Мне так жаль, что я тебя расстроил. Я ничего такого не имел в виду. Мне так жаль. Слова на вкус такие чужие. Обычно он ни за что не извиняется, но отчаяние овладевает им, и сожаление стекает по его подбородку. Может быть, эгоистично так думать, но Санеми скорее умрет, чем когда-либо отпустит тебя. Он обнимает тебя за плечи, и ты слишком охотно погружаешься в его объятия. — Мне тоже жаль, — бормочешь ты, — я вела себя как бесчувственная дура. Я должна была попытаться понять твою точку зрения вместо того, чтобы просто убегать. Возникает желание не согласиться, сказать тебе, чтобы ты заткнулась и позволила ему взять всю вину на себя. Но ты кладешь голову ему на грудь, прижимаешься ухом к тому месту, где бьется его сердце. Ты делаешь это только тогда, когда ищешь утешения, уверенности в том, что он все еще с тобой. Это успокаивает меня, как ты однажды сказала, и Санеми больше не может собрать волю в кулак, чтобы попытаться взвалить всю тяжесть на свои плечи.