Kimetsu no Yaiba Imagines

Ночное небо вот так выглядит красиво на фоне Столпа ветра. У Санеми почти нет фонарей или свечей, чтобы осветить его энгаву, и из этой тьмы звезды становятся ярче и ярче, образуя головокружительные очертания, разбросанные по всему небу. Генья редко успевает полюбоваться ночным небом, но сегодня все спокойно, поэтому его шаги замирают, и он смотрит в небо над головой. (это завораживает. ему кажется, что он может стоять здесь вечность, теряясь в сверкающих огнях, в слабом звуке знакомой колыбельной, доносящейся из далекой памяти, стирающей границы между настоящим и прошлым. лунный свет, падающий на него сегодня вечером, — тот же самый, что сиял на нем, когда он был ребенком, — он посылает теплый холод ностальгии по венам.) — Эй, ты, — рявкает кто-то, — кто тебе сказал, что ты можешь вот так бездельничать? (тот самый голос…) Генья оборачивается. Темные глаза смотрят на него. Шинадзугава Санеми. Столп ветра. Его брат. В горле пересохло. Под его ногами грубый деревянный пол. Это первый раз, когда он видит своего брата после долгого, долгого времени, и слишком многое изменилось, что Генья не знает, с чего начать. — А-аники… Грохочущие брови хмурятся еще ниже, пока весь свет не отражается от его лица и остаются только тени. Раньше он выглядел раздраженным, а теперь выглядит прямо-таки разъяренным, что у Геньи от этого волосы встают дыбом. — Что, — тихо бормочет он, — ты ко мне обращаешься? Вопреки себе, Генья в нескольких дюймах от своего брата. — Аники…? — Заткнись, — рявкает он. Генья вздрагивает, и, как лев, жаждущий крови, Санеми набрасывается на демонстрацию слабости. Оскалившись и сузив глаза, вены на лбу у него вздулись от волнения, Генья не может не задаться вопросом, настолько ли отвратителен его вид, что он приводит его брата в такое состояние гнева, — ты мне не брат. Не называй меня так, ты, неуважительный кусок дерьма. Он хмурится. — Н-но, аники… — Ты, черт возьми, глухой? — прерывает он, — какого черта ты вообще в корпусе? Тебе просто повезло, что ты еще не умер. — Н-нет… я очень много работал… Санеми насмехается над ним. Он выглядит так устрашающе, что даже самые смелые самураи съежились бы от этого зрелища, думает Генья. Санеми просто источает ауру запугивания, так небрежно, словно дышит воздухом. Даже сейчас, стоя с ним лицом к лицу — даже когда Генья возвышается над ним — он чувствует себя маленьким. Как тот мальчишка, снова и снова смотрящий на окровавленную спину Санеми, когда тот уходил к горизонту. Он всегда стоял к нему спиной, размышляет он, и Генья всегда просто смотрел сзади, не в силах его догнать. Но он хочет догнать. Отчаянно так. Он хочет сражаться на его стороне, защищать его, быть тем, на кого он может положиться. Может быть, это эгоистично, после всего, что произошло, но у Геньи не было ничего другого в голове, кроме этой мысли, с того рокового дня, когда их пути разошлись. Но Санеми, кажется, совсем этого не хочет. Шквал оскорблений сыплется за шквалом, как волны, разбивающиеся о скалистый берег; бледные кулаки сжимаются, и кажется, что он едва сдерживается, чтобы не ударить Генью. в ушах звенит. ох. он хочет плакать. Как раз в тот момент, когда он подумал, что достаточно подготовился, чтобы поговорить с разгневанным Санеми, его сердце бьется и предает его, разбиваясь. Слова ничего не значат — он даже не слышит их из-за звона в ушах. Именно этот горький взгляд, эти темные зрачки, в которых кружится не что иное, как ненависть и купорос, в конечном итоге подталкивают его к краю. Генья может справиться с оскорблениями. Он может выдержать избиение. Он может справиться с тем, что его отчитывают. Но не может смириться с тем, что на него смотрят эти глаза. Похоже, что Санеми больше не видит в нем своего брата, не говоря уже о человеке. Просто случайный человек, домашний скот, чтобы кормить демонов. Может быть, что-то даже ниже скота, что-то вообще бесцельное, как грязь. больно. он хочет плакать. Но боль нарастает и взрывается приливом сильного гнева, пронизывающего все его тело. Он чувствует себя не в своей тарелке, как будто его тело больше не принадлежит ему. Сжимает кулаки и пронзает кожу, но боль, которая должна быть там, кажется туманной. — Ты думаешь, что стоишь дерьма? — возмущается Санеми, — ты мусор. Перестань таскаться в корпус и убирайся к черту! — Нет, — рявкает Генья, дрожа, и поворачивается, чтобы посмотреть на своего брата. Санеми выглядит пораженным. Хорошо. Пусть испугается — нет, пусть ему будет больно, — я… я не возьму этого у тебя, аники! Я много работал, чтобы быть здесь! Хотя я не могу использовать дыхание… Я очень усердно тренировался, чтобы однажды встретиться с тобой и извиниться! Но если ты будешь просто ругаться на меня, даже не услышав моих слов, тогда… тогда я не хочу иметь ничего общего с таким ужасным человеком, как ты! И он уходит, оставляя за собой шлейф ошеломленной тишины. Его лицо хмурится, хотя соль, обжигающая глаза, разрушает его гнев и превращает в вину и депрессию. Говорить такие резкие слова и думать такие жестокие мысли по отношению к своему брату… он чувствует себя монстром. Но его сердце разбито, и зазубренные осколки вонзаются в логическую часть его мозга, пока она не начинает кровоточить, и боль — это все, о чем он может думать. Неужели он просит слишком много, чтобы его уважали и относились к нему как к равному? И, если еще не как к равному, то, может быть, по крайней мере, как к человеку. Но он понимает это, он действительно понимает. Санеми должно быть злится, верно? В конце концов, Генья сделал ужасную вещь, обращаясь с ним как с монстром, когда он был спасителем. Он, должно быть, затаил столько обиды и ненависти к Генье, верно? Он это понимает. Действительно понимает. Но он не понимает, почему Санеми не слушает. Генья даже не просит многого — он даже не просит чтобы его простили. Он уже за пределами этой точки. Все, что он хочет, это извиниться, может быть. Он не знает. он больше не знает. Он просто хочет вернуться в те времена, когда они были счастливы как семья. Даже если это будет тяжело, даже если им придется работать в таком юном возрасте, даже если им придется самим заботиться о своей матери, братьях и сестрах — все будет хорошо, пока они будут вместе. Леса глубоки, темны и странно спокойны, как глаз бури успокаивает с ложным чувством безопасности среди звона в ушах. Это знакомо. Горящие глаза, сжатые кулаки, побег. Генья всегда убегает. Он должен быть лучше этого, должен быть прямо здесь, не отступая. Он хотел, чтобы его узнал его брат, не так ли? Так почему же он снова съеживается в темноте, отчаянно борясь со слезами, которые грозят осыпать его щеки солью? Он должен быть лучше этого. Такими темпами Санеми никогда не признает его достойным сражаться на своей стороне. Шаги хрустят в кустах. Генья не встревожен, потому что человек явно сообщает о своем присутствии, и этот специфический набор шагов — немного тяжеловатый, немного больше отдает предпочтение правой стороне, ленивая иноходь — он потратил много времени, запоминая этот конкретный набор шагов. Что напряжение инстинктивно уходит из его мышц, прежде чем он снова напрягается. Санеми плюхается с другой стороны дерева. Он вздыхает, и гудящее ночное небо отчетливо переносит это, как печальную колыбельную. Генья глубже зарылся лицом в его объятия. Упрекнет ли он его снова? Станет ругать его, проклинать, раз и навсегда разорвать с ним все связи? Это кажется вероятным. Может быть. Он не знает. Он вообще не знает. Генья хотел бы сказать, что его брат не тот, кто будет делать такие вещи, что он знает своего брата достаточно хорошо, чтобы быть уверенным в своих словах. Но правда в том, что он больше не знает, кто такой Санеми. Слишком далеко — они слишком далеко отдалились друг от друга, чтобы Генья узнал его. больно. горит грудь, горят глаза, все болит. — Аники… — дрожащим голосом произносит он. Если Санеми собирался отречься от него навсегда, было бы лучше, если бы Генья сделал это первым, верно? Хотя он больше не знает, кто такой Санеми, он знает достаточно, чтобы не хотеть причинить ему боль, заставляя его говорить такие жестокие слова. Санеми может быть опрометчивым, жестоким и, казалось бы, безразличным, но даже Генья может сказать, что отречение от своей последней семьи причинит ему боль, пусть и немного. Будет лучше, если он возьмет на себя вину и за это. Санеми лучше не иметь подобных сожалений, которые могли бы его больше сдерживать. Он резко сглатывает. — Я… я знаю, что ты собираешься сказать, и я… — Паршивец, — перебивает Санеми, — Нет, не знаешь. Молчи. Он замолкает. Однако Санеми какое-то время снова молчит, и это заставляет Генью нервничать, нервно ожидая момента, когда нить оборвется и Санеми скажет ему, что они больше не братья. Это может произойти в любую секунду, в любую минуту, в любое время. Пот выступает у него на лбу, смешиваясь со слезами, которые ухитряются бежать из глаз. — Аники… — Я же сказал, заткнись, не так ли? — снова рявкает его брат, — я здесь пытаюсь что-то сказать, черт возьми. он кусает губу. на вкус как железо. Наконец, Санеми цокает языком. Это звучит взволнованно, слегка разочарованно, как будто он только что сдался — тон, который он использует, прежде чем сказать «к черту» и уйти в глубокое погружение. — Слушай, — начинает его брат, — черт. Прости, ладно? Жужжание прекращается, птицы замолкают, даже ветер стихает, как биение его сердца в груди. Он правильно расслышал? Он, должно быть, ослышался, конечно. Может быть, его разум слишком отчаянно нуждается в примирении, которое, как он знает, никогда больше не произойдет, поэтому вместо этого он решает обмануть его жестоко прекрасным заблуждением. он молчит. Но, возможно, это было неправильно. Санеми ждет реакции, которую сдерживает Генья, и когда между ними двумя повисает тишина, он вздыхает. Только дерево разделяет их двоих, но Генья задается вопросом, стало ли это чем-то большим на данный момент. — Я знаю, что наговорил дерьма, — продолжает Санеми. Генья вытирает слезы и щиплет себя за руку, и боль, которая обжигает ему нервы, говорит ему, что это реально. Он внимательно слушает, — извини, ладно? я понимаю, если ты злишься на меня или что-то в этом роде… черт, я заслуживаю всего этого, так что просто… я не знаю. Перестань плакать. Его щеки горят. На самом деле не его вина, что он не может перестать плакать, хотя он больше не знает, почему плачет. — Прости, — бормочет Генья. Санеми хмыкает. Извинения висят в воздухе, тяжелые, и, возможно, он снова обманывает себя, но кажется, что Санеми тоже затаил дыхание, почти боясь, каким может быть ответ. Он не знает. Генья вообще ничего не знает. Переходящие звуки; трава, листья и ветки трещат, а затем чья-то рука ерошит ему волосы. Сила слишком сильна, чтобы его верхняя часть тела была брошена вперед, но чувство остается ясным, даже несмотря на то, что Санеми явно отказывается смотреть ему в глаза. — Аники…? Он тычет своим хаори Генье в лицо. — Вытри лицо этим. — Но… Бесполезно спорить с Санеми, он слишком хорошо это знает. Поэтому, даже с чувством вины, грызущим его внутренности, Генья вытирает слезы его хаори. Пахнет травой и землей, сладостями и лимоном, а под всем этим отчетливый запах дома их детства, окутанного в знакомые теплые объятия. — Прости, — снова бормочет он, прижимая ткань к груди, — я не имел в виду то, что сказал ранее. Он смотрит в сторону. Устроился рядом с Геньей, и теперь их не разделяет дерево, и воздух теплее, и ветер добрее. Лес снова запел. — Да, — говорит он, глядя куда-то вдаль, — я это заслужил. Тебе не нужно извиняться, идиот. Нет, он не заслужил. Нисколько. Даже если Санеми навязывает миру видимость жестокости и кровожадности, он все равно добр, так ужасно, душераздирающе добр, и никто с таким нежным сердцем не заслуживает того, чтобы его разбили, как стеклянную куклу. Генья качает головой, но Санеми не слушает его возражений. Он облокачивается на дерево. — Я не хочу перестать быть твоим братом, — бормочет он. Тишина. затем: — Ты всегда будешь моим младшим братом, глупый. Ничто не изменит этого. Разве можно быть таким счастливым из-за каких-то жалких слов? В груди тепло, и слезы возобновились, но уже не от печали. Слова Санеми подобны одеялу утешения в холодную зиму, как раз то, что он отчаянно хотел услышать. Но Санеми, похоже, не воспринял это таким образом. Он издает сдавленный звук в задней части горла. — Э-эй, что случилось? Тебе больно или что? Почему ты плачешь? Генья шмыгает, снова используя хаори Санеми, чтобы вытереть слезы. Улыбка, которую он показывает ему, шаткая, неуверенная и слезливая, но это лучшее, на что он способен, когда его грудь захлестнула суматоха эмоций, слишком сильных, чтобы он мог их понять прямо сейчас. — Я в порядке, аники, — заверяет он и опускает взгляд в землю. Луна сегодня такая яркая, что ему кажется, что он может разглядеть отдельные маленькие шрамы на своих руках, оставшиеся от того, что он таскал тележки, чтобы продавать людям вещи, когда был молод, — я просто… по-настоящему счастлив прямо сейчас. Санеми смотрит на него. Через некоторое время он вздыхает и опускает голову на руки. — Ты идиот, младший братец.