Kimetsu no Yaiba Imagines

Тропа падающей пыли усеяна призраками лета. Здесь мирно, спокойно повсюду — тихо с тех пор, как в ту роковую ночь взошло солнце на том кровавом поле боя. Небо издало мягкий, неглубокий вздох, а затем дождь смыл остатки их боли успокаивающей кистью. Сезон снова меняется. Время летит слишком быстро, слишком быстро. Скоро деревья умрут, цветы превратятся в пепел, и тогда снег снова вытрет полотно. слишком быстро, слишком быстро. — Томиока-сан. Он делает паузу. Засохшие листья хрустят под его ногами и разлетаются на миллион маленьких кусочков; в этой спокойной тишине это единственный звук, отдающийся эхом в закате. Косо, по его мнению, слишком аномальна. Она кипит жизнью, разбрызгивает розовые гвоздики, зелень травы и лавандово-фиолетовые улыбки там, где он и весь остальной мир залиты цветами умирающего солнца. Сезон, кажется, не повлиял на нее — ее улыбка, как обычно, яркая. — Помедленнее, а? — она вздыхает и заправляет волосы за ухо, — вы такой же невежливый, как всегда. Джентльмен должен подстраиваться под походку дамы, прнимаете? Тогда он останавливается и позволяет ей догнать ее. Капельки пота у нее на лбу и кончике носа, и она вытирает их носовым платком. Она не должна была этого делать, размышляет он. Солнечный свет выглядел красиво, рассеиваясь по ее коже, словно фракталы. На этот раз она не была какой-то сверхъестественной красотой, чем-то божественным, кем-то большим, чем жизнь; на этот раз она выглядела так, будто принадлежала этому месту вместе с ним, она выглядела человеком. Но затем она улыбается и снова становится недосягаемым бриллиантом. — И вообще, куда мы идем? — спрашивает она, слегка нахмурив брови, когда Гию продолжает идти по тропинке, — я занятой человек, понимаете? Битва, возможно, и закончилась, но мне еще предстоит лечить множество людей. — Нет, — говорит он и бросает на нее взгляд. Она на это ничего не отвечает, хотя улыбка ее становится более натянутой, более досадной. — Томиока-сан, — вместо этого возражает она, — это похищение, знаете ли? Я вообще на это не соглашалась. По крайней мере, скажите мне, куда вы меня ведете. — Кое-куда. Она вздыхает и закрывает глаза. Длинные ресницы щекочут кожу над ее щекой, танцуя по фарфору, как трава на ветру. Все в ней кажется таким хрупким, таким нежным. Гию никогда не замечал этого, но теперь, под заходящим солнцем, ее кожа становится прозрачной, и кажется, будто он видит ее душу насквозь. Она кажется такой уставшей. Он поворачивается обратно к дороге. — Мы рядом. Возможно, ему следует предложить нести ее или предложить передохнуть, но Гию слишком хорошо ее знает. Она гораздо скорее заколола бы его спрятанным где-то кинжалом с ядовитым наконечником, чем смирилась бы с такой слабостью. Косо не слабая, но и упрямая. Бесполезно протягивать ей руку помощи. Он уходит с вылизанной осенью тропинки в лес рядом, время от времени поглядывая на нее, чтобы убедиться, что она все еще следует за ним. Это его иррациональный страх, что однажды он повернется назад и больше не обнаружит ее присутствия позади себя. Но она здесь, со своей милой улыбкой, поднятыми бровями и сладкими подколками в его адрес, и его плечи расслабились от облегчения при виде этого зрелища. — Здесь, — лес заканчивается, и Гию отходит в сторону. — Ох, — выдыхает она, и больше ничего. Это было место, которое он обнаружил во время одного из своих ночных патрулей. Тщательно скрытая и спрятанная покачивающимися ветвями деревьев и причудливыми тенями тьмы, разбросанными по земле, высокая гора ныряла в небытие, в скалу, в падающее осеннее небо. Если он посмотрит вниз, только его тень раскроет свои объятия в знак приветствия. Иногда он задается вопросом, каково это — падать. — Я очень надеюсь, что вы не взяли меня сюда, чтобы подтолкнуть к смерти, Томиока-сан, — говорит она через некоторое время и хихикает, — я могу использовать дыхание насекомых, но я не бабочка, понимаете? — Могла, — поправляет он; возможно, из-за инстинкта, из-за необходимости закрыть книгу об этой главе своей жизни. Он отбрасывает воспоминания о боли и крови и вместо этого заставляет себя смотреть в будущее. Кочо моргает, а когда улыбается, на этот раз мягче. — Да, — легко соглашается она, — могла. Разговор затягивается. Гию никогда не бывает слишком многословен, и Кочо, кажется, никогда не возражает, по крайней мере, с ним. Она стоит на цыпочках и наклоняется через край. Он протягивает руку. Ее губы приоткрываются от удивления, когда она поворачивается к нему, но это тоже растворяется в смехе. — Я не упаду. Это возможно, но он ей этого не говорит, конечно нет. Она слишком легка, слишком свободолюбива, слишком воздушна, чтобы ее сковывали его мелочные заботы и детские страхи. Он медленно опускает руку, но она не позволяет ему отойти слишком далеко, прежде чем протянуть руку, и держится за него. Он вопросительно смотрит на нее, но она больше на него не оглядывается. — Какое прекрасное зрелище, — одобрительно мычит она, ее темные глаза танцуют на виде внизу. Слабые очертания деревьев, далекие огни городов отражаются в ее ирисах; Гию на самом деле не видит красоты этого вида, но он все равно прослеживает ее взгляд до горизонта и молится богам, чтобы он мог хотя бы на некоторое время встать на ее место и увидеть мир ее глазами. — Вы приводили сюда много женщин, Томиока-сан? — она дразнит, — здесь вы пытаетесь ухаживать за дамами? Это, конечно, очаровательное место, но здесь не помешало бы немного больше света, вы так не думаете? — Нет. — Нет? — ее брови поднимаются, — вы действительно так не любите свет? О боже, вам нужна помощь. — Нет, я имею в виду, — он пытается еще раз и вздыхает, — я никогда никого сюда не приводил. Она моргает. — Ох. Я понимаю. Полагаю, именно в этот момент я должна чувствовать себя особенной, не так ли? Может быть. Гию отводит взгляд в сторону. — Я хотел привести тебя сюда, так как нашел это место. — М? — глаза ее сверкали от восторга, и она гарцевала к нему, как бабочка, скользящая по небу. Она тыкает его в руку, — И почему это, Томиока-сан? Скажите. Раздражает, как всегда. Он хмурится от ее непрекращающихся тычков. — Я подумал, тебе это может понравиться. Ее улыбка становится шире. — Думаете обо мне, не так ли, Томиока-сан? Я польщена. Ох, дайте угадаю! Потом вы признаетесь мне в любви под луной, не так ли? Нет. Он этого не планировал, он вообще ничего не планировал. Просто хотел поделиться с ней чем-то, хотя бы чем-то, что напомнит ей о нем, а ему о ней. И все же… — Да, — говорит он. Ек глаза ослепительного цвета, и Гию сравнил бы их с калейдоскопом синих и фиолетовых оттенков, но это было бы признанием того факта, что он слишком много смотрит на нее, чтобы понять, как ее глаза по утрам становятся светло-сиреневыми, полуночный индиго, когда она серьезна, и лавандовый, когда она смеется. — Хм? Томиока.? Он не отвечает. У него не осталось слов, и молчание гораздо лучше, чем спотыкание в словах, чтобы заполнить пробел. — Томиока-сан… — она снова обрывает себя и смеется, — вы действительно безнадежны. Его глаза расширяются, когда она подходит к нему, красные губы складываются в мягкую улыбку. Кочо всегда была такой резкой, как лезвие бритвы, жаждущее пролить кровь, но сегодня вечером она отбрасывает эти края в пользу сладкого привкуса конфет на губах. Сахар и мед. На вкус она напоминает хорошее вино и деликатность, такая мягкая и дымчатая, что-то, что ценится, как падающая звезда, несущая на своем хвосте ваши мечты и желания. Он даже не осознает, что она поцеловала его, пока не чувствует, что прохладный воздух кусает его губы немного сильнее теперь, когда ее тепло ушло. Его глаза остаются закрытыми, наслаждаясь моментом, повторяя ощущение ее губ на своих, пока оно не запечатлеется в его мозгу, и он не сможет забыть это никогда. Он открывает глаза. Сумерки опустились, и ветерок проносится по его щеке. Руки больше не держат ее — все, что осталось, — это булавка-бабочка, потрескавшаяся и покрытая серебряным лунным светом. Он один. В тишине есть ритм, и это звучит как эхо ее смеха, разлетающееся на ветру. Ночь слишком сурова, и ему слишком холодно; Холод всегда следует за погружением в реальность, и Гию думает, что он должен был этого ожидать — ему следовало взять с собой одежду потеплее, нужно было сильнее ожесточить свое сердце, нужно было быть кем-то лучше, быстрее или сильнее. Должен был быть кто-то, кто мог бы спасти ее. Но реальность дошла до него, и он снова один на этой одинокой маленькой поляне, где ночное небо растворяется в огромном воздухе, как сон. Огни города теперь ярче, но даже они не могут добраться до него с того места, где он стоит. Он вздыхает. Возможно, этому месту действительно нужно немного света. Но не сегодня. Возможно, и не завтра. Когда-нибудь. Когда-нибудь он вернется и принесет несколько фонарей, чтобы проложить путь к этому утесу. Я тоже принесу цветы, думает он. Хоть какой-то подарок для нее. Может быть, канзаши, если он найдет что-нибудь достаточно красивое, чтобы ей подошло. Но сегодня вечером он вонзает булавку-бабочку в землю и в знак уважения становится на колени. За павшего товарища, потерянного друга, его отломанную часть, которую уже никогда не вернуть. Умереть героем — иногда она слишком эгоистична. Он задается вопросом, могла ли она умереть как друг, или, может быть, даже просто как человек. Кого-то, с кем он может связаться. Но это ее не очень-то устраивает, ведь она гораздо больше, чем просто подруга Гию. Она была опекуном и сестрой, опорой и воином, другом и соратником, улыбкой светлого дня, стерильным запахом лекарств и тюльпанов вместе взятыми, и конечно же она умрет, как и жила, недостижимая до конца. Он действительно должен был этого ожидать. Луна сегодня прекрасна. Она ведет его обратно по дороге сквозь деревья, как маяк, и хотя листья и ветки разбивают свет на куски, это по-прежнему одна из самых красивых вещей, которые он когда-либо видел, но, возможно, это потому, что она так любила луну… Он оглядывается назад. Она больше не следует за ним.