Kimetsu no Yaiba Imagines

Там, где покой сохраняется в течение нескольких секунд между бодрствованием и сном, кошмары и ужас остаются у Мицури. Под ее веками лежали монстры пастельных тонов, окутанные теплым летним ветерком, который всегда приносит с собой слабый аромат ностальгического одиночества. Она ерзает в постели, глаза закрыты, кожа ищет прикосновение тепла, чтобы прижаться к холодному воздуху. Она ничего не находит, а когда ее глаза открываются, она никого там не видит. Конечно, там никого нет. Она снова закрывает глаза. Она одна и она одинока; поющий утренний свет проникает в ее комнату и говорит ей доброе утро, и снова она погружается в сны. Там хоть компания и неприятная, по крайней мере она не одна.

(как ты ее любишь?)

Мицури влюблена в Шинобу так же, как Шинобу любит память о своей сестре. С почти святым благоговением, пораженным молниями, радугами и сиянием каждый раз, когда она приходит ей в голову. Мицури дорожит каждым взглядом на Шинобу: этот сосредоточенный хмурый взгляд, эти проницательные глаза, то, как ее волосы спутываются по плечам каждое утро, с чашкой чая в руке, когда ей еще слишком лень встречать день. Шинобу любит Мицури так же, как Шинобу любит себя, думает она. Любит ее, как она любит луну, притягивающую к себе океанские волны: издалека, как восхищение; ностальгия по тому времени, которое могло быть. Если бы только это было самое болезненное сочетание слов, которое когда-либо было произнесено, потому что если бы только это никогда не случилось… слишком хорошо, чтобы быть правдой, бормочет между сонными вздохами, даже когда сон ускользает и ночь такая теплая.

(почему ты ее любишь?)

Теперь, когда Мицури думает об этом, Шинобу всегда улыбается. Всегда было так больно смотреть на это. Она помнит, как шипы вокруг ее лица напоминали туманную корону преследуемую, насмехающуюся, мстительную. Мицури моргает, изображение исчезает, остается только Шинобу с прекрасной улыбкой на лице и морщинками в уголках глаз. Ее губы покрыты сахарной глазурью от уксуса и горького вина, такие бессердечные в ее словах, иногда и все же слишком красивые, чтобы быть правдой, все время. Как будто в ее улыбках есть обманчивая грань, как будто она на самом деле не пытается улыбаться — просто хочет обмануть других, заставив их думать, что она улыбается. Она думает, что грусть бывает разных форм. Иногда это проявляется в виде улыбки. — Мицури, ты в порядке? — и ее голос переливается чем-то изящным, чем-то неземным. Беспокойство выглядит безупречным, брызнувшим на ее слова, чтобы повиснуть на открытом воздухе между ними. — У меня все нормально! Хорошо! — отвечает Мицури и улыбается, как будто не хочет вырвать свое сердце, расколоть его и прочитать как книгу; пусть мед ее собственной крови смоет грехи Шинобу в весеннюю страну чудес. Может быть, тогда Шинобу почувствовала бы себя легче воздуха, и Мицури думает, что она действительно не возражала бы против смерти, если бы это означало, что вместо этого Шинобу будет жить на своем месте. Она задается вопросом, улыбалась ли Шинобу когда-нибудь по-настоящему.

(Можешь ли ты все еще любить ее?)

Она не узнает о ее смерти до середины ночи, проснувшись от беспокойного кошмара, который гудит, сжимая ее подбородок ядовитыми ногтями, и смеется, смеется, смеется: твоих близких больше нет, они теперь мои, теперь не твои, никогда не найдешь снова, мои мои мои мои… Пот липнет к ее коже. Никто больше не спит. Мицури стоит на дрожащих коленях, головокружение нарастает. Когда она не могла заснуть, то обычно лежала снаружи и смотрела, как звезды исчезают в утреннем тумане. Шинобу найдет ее и неодобрительно щелкнет языком, но все равно останется с ней. На этот раз за ней никто не придет. Перед ее глазами порхает фиолетовая бабочка. В бреду с необоснованной надеждой и созревшей горечью на языке, Мицури поднимает палец, чтобы она мог сесть на него, но бабочка просто в испуге улетает. Ее тяжелый выдох почти, почти смех, но вместо этого он обрывается, обжигает и превращается в вой. Аой находит ее с выговором на губах, но все равно остается и сидит рядом с ней. — Она ушла, — говорит она. — Я знаю, — бормочет она в ответ, ночь светлеет, — прости, — прости, что жизнь несправедлива, прости, что она не смогла защитить ее, прости, что она бесполезна, бессильна, беспомощна до сих пор. Больно, эта любовь… всегда было больно. Иногда Мицури думает, что хотела бы перестать любить Шинобу, хотя бы на день, и просто дышать, но даже думать об этом тоже больно, поэтому она не делает этого.

(до каких пор ты будешь любить ее?)

Мицури хранит платок, который ей дала Шинобу. Своего рода воспоминание. Когда-то он пахнул цветами глицинии и весной, что купалась в нежном солнечном свете и ритмичном смехе. Теперь он покоится в ее комнате, как навязчивое воспоминание. Напоминание о горе, окрашенном любовью. Шинобу, задается она вопросом. Я достаточно тебя обнимала? Достаточно ли я целовала тебя, и держала твою руку, и смеялась с тобой, говорила с тобой? Я заставила тебя чувствовать себя достаточно любимой? На эти вопросы теперь никогда не будет ответов, полагает она. Но она будет любить Шинобу до тех пор, пока не будут выполнены эти невысказанные обещания, до того дня, когда ее разбитое сердце не будет висеть у нее на шее, как петля. Она будет проводить свои дни в ожидании ее и ее вечности, жаждущих ее тепла, пока судьба не решит, что она достаточно любезна, чтобы позволить им встретиться снова.

(ты все еще любишь ее?)

Ответ — безоговорочное, безоговорочное да, даже если оно останется невысказанным, даже если вопрос о взаимности навсегда останется без ответа, даже если Мицури проведет остаток своей жизни, просыпаясь в холодных простынях и с одиноким сердцем. Да, да, да, ведь ее сердце не знает ничего, кроме любви к Шинобу. Мицури сплетает в руках венок из белых роз и лаванды, нежно кладет его над ее могилой. Она улыбается. Боль пытается унять это, но она крепко держится за тепло и память Шинобу и выдыхает. Итак, после всего этого: ты все еще любишь ее, и у Мицури нет слов, чтобы сказать, но она думает, что боль в ее сердце является достаточным ответом. Дрожащие кулаки сжимаются у нее на груди; она опускает голову, чтобы скрыть хрустальные слезы, потому что Шинобу никогда не любила плакать. Шепчущий ветер успокаивается, мир замолкает и позволяет ей выплакать последние слезы.