Kimetsu no Yaiba Imagines

Ночи тяжелы для Гию. Под гребнем лунной тени всегда слышен скрытый гул, отдаленная кисть жизни, словно волна, омывает передний план его разума. Время от времени сверчок стрекочет, и звук продолжается до самых низких пределов восхода солнца. Ночи тяжелы для Гию, потому что демоны выходят ночью, и почти невозможно разобрать иллюзию мирного мира, когда пустые красные глаза преследуют его следы, как адские гончие, просто выделяющие слюну, чтобы проглотить его целиком. Это похоже на сон, жить каждый момент так, как будто он последний. иногда предвкушение охлаждает воздух и кажется расплавленным шепотом — вот оно, это ночь, когда он упадет (наконец-то). Иногда мысль о смерти становится липкой, как моти, и цепляется за суставы его костей и обездвиживает его до тех пор, пока он не может двигаться, и только стук его сердца и вкус пота (или слез, или чего-то еще) напоминает ему, что он еще жив. Наполовину сгоревшая свеча, недостающий кусочек пазла, разорванный на части и больше не вмещающийся. Нет. Это не правда. Сломанные части всегда найдут другие сломанные части, чтобы соответствовать друг другу. Зазубренные и рваные, с дырами, разбросанными повсюду, где дрожащие руки не могут прикрыть шрамы… и, может быть, он спит, но всякий раз, когда поднимает взгляд, глаза в золотой оправе встречаются с его глазами, и он думает, что в этих глазах есть осколки. Те же что соответствуют его осколкам. Но это всего лишь шутка, жестокая комедия, созданная для того, чтобы рассмешить богов, не так ли? кто-то вроде Гию никогда не сможет быть кем-то вроде Ренгоку… Гию слишком сломлен, а Ренгоку слишком силен. Но сейчас Ренгоку не кажется таким уж сильным, думает он. Он размазывает свой смех под линией деревьев и падает прахом, дрожа в ночи, как мерцающее пламя. В этой ситуации нет ничего радостного или смешного, но он все равно смеется. Его безупречный плащ перепачкан грязью и лепестками крови, прожженными языками пламени, вшитыми в ткань. Если бы он истек кровью и умер, красный цвет его крови смешался бы с огнем. Все заметят только тогда, когда тепло погаснет, не тогда, когда оно умирает. Он хорошо скрывает боль, размышляет Гию. У него есть бинты и болеутоляющие и больше ничего, но они должны уберечь его осколки от падения и рассеяния. — Спасибо! — бормочет Ренгоку. Гию кивает, отступая в сторону, чтобы посмотреть, как Ренгоку возится с тканью. Он не знает, как правильно перевязать себя. Гию тоже, на самом деле, но он все равно предлагает это сделать. Сияющая улыбка, его руки теплые, когда ненадолго касаются кончиков пальцев, когда Ренгоку передает ему рулон ткани. Тишина. Смотреть на Ренгоку иногда больно. Это как смотреть в зеркало и узнавать себя в ком-то другом — все уродливые части, боль и неровности, выложенные на всеобщее обозрение. У них разные глаза, разные волосы и разные лица — он вода, а Ренгоку — огонь, горящий низко и жарко, но они вырезаны из одной ткани. Та же боль и крики агонии текут по их венам, кровь, подобная древним трагедиям, ожидающим пролития. Больно смотреть на Ренгоку, потому что Гию видит, кем он мог бы быть, если бы не был привязан к этой жизни, полной ненужной жестокости и кровопролития. Он мог быть солнцем. Он мог бы быть проводником домой, хорошим отцом, хорошим мужем, хорошим, нормальным человеком. Вместо этого Ренгоку смеется, и в его смехе излагаются тысячи болезненных криков, оставшихся невысказанными. Ночь еще далеко не закончилась. Ренгоку прислоняется к дереву и соскальзывает вниз. Повсюду пыль, и слабые крики отчаянной мести звенят в ушах Гию, воя на повторе; следы борьбы остаются, но все, что может видеть Гию, — это форма Ренгоку, сидящая на земле. Ренгоку смеется. Конечно, он смеется, потому что он Ренгоку. Он всегда улыбался, сколько Гию помнит, как сражался рядом с Столпом. — Ты в порядке? Гию моргает. Вот он, прислонившись к стволу, у него кровь со лба, кровь повсюду, а Гию невредим — его снова спасли, и Ренгоку спрашивает его, все ли с ним в порядке. Он смотрит в сторону. — Ты ранен больше, чем я. — О, это? — Ренгоку от души смеется. Он стирает остатки криков демона, — не беспокойся обо мне! Все должно быть в порядке через день или два! Это сотрясение мозга. Гию ясно видел это, даже когда Ренгоку оттолкнул его, чтобы принять удар вместо него. Это не излечится за день или два. Но он этого не говорит, а Ренгоку продолжает улыбаться и уверять его, что все в порядке и хорошо и что скоро взойдет солнце. Нет, не скоро. Ночь еще молода, а до восхода солнца еще несколько жизней. — Тебе не обязательно улыбаться, — выпаливает он. Ренгоку моргает, глядя на него. Так близко, Гию почти может видеть лед, оголенные нити, поддерживающие эту яркую улыбку. Он смотрит в сторону. — Что ты имеешь в виду? Если бы Кочо была здесь, она смогла бы унять его боль и как следует перевязать. Если бы Канроджи была здесь, она смогла бы заставить его искренне смеяться и забыть о его боли. Если бы Шинадзугава или кто-то еще был здесь, Ренгоку вообще бы не пострадал. — Ничего. Извини. Это, как всегда, его вина. Ренгоку вздыхает и откидывается назад. Луна светит на него из-под ветвей, и Гию думает, есть какая-то поговорка; ночь всегда покрывает мир чернотой, но луна все видит. Гию всегда был наблюдательным человеком, но так близко он впервые увидел трещинки в улыбке Ренгоку. — Мне приятно сражаться на твоей стороне, Томиока, — говорит он, улыбаясь, и снова поворачивается, чтобы посмотреть вверх, — ты отличный боец, действительно достойный своего положения! Гию молчит. Даже если Ренгоку бредит из-за отсутствия крови, он не может найти в себе силы разрушить эту иллюзию о себе, которую рисует Ренгоку. Он звучит отважно, как герой. Должно быть приятно быть этим парнем, думает он. — Сейчас я возьму это на себя, — говорит он вместо этого, — подожди здесь, пока какуши отведут тебя к Кочо. Ренгоку просто смотрит. Такое ощущение, будто солнце тает на его щеке… Гию хрупкий, как свеча. — Поистине восхитительно! — говорит он ему, но не слишком ли это похоже на ложь? Ренгоку слишком добрый, и это причиняет боль. У него болит грудь. Это похоже на рану, как на разбитое сердце, бешено трепещущее, но он в порядке. Кажется, он больше не может смотреть на Ренгоку. — Но! — Кеджуро продолжает, — как твой друг, я просто не могу позволить тебе сражаться одному! Гию разворачивается обратно, но это больше о словах, которые тот выбрал, и их значении, а не о беспокойстве. — Нет, — говорит он. Нет, мы не друзья, нет, я не заслуживаю называться твоим товарищем, тем более твоим другом, нет, ты не должен рисковать своей жизнью, слишком много людей в тебе нуждаются, и никто не будет скучать по мне… У Ренгоку самые добрые глаза, которые он когда-либо видел. Такие полные жизни, полные энергии и оптимизма, ярче солнца и прекраснее радуги после дождя. И такие, такие добрые. Он улыбается. — Скоро должно встать солнце, — говорит он, — другие истребители демонов хорошо обучены и способны. Я уверен, что после победы над таким грозным противником мы сможем сделать перерыв на несколько минут! Теперь очередь Гию пялиться, думает он, потому что такое предложение не похоже на Ренгоку. эта улыбка растягивается шире, а затем становится мягче. — Если мне не придется улыбаться, — тихо говорит он. Сверчки стрекочут в ушах, — тогда тебе не нужно так себя унижать. В этой ночи нет ни рифмы, ни ритма. Его собственные слова, брошенные ему в ответ, идеально скроенные, чтобы залечить его собственные раны, как повязка. Нет, этого недостаточно, почти, но пока должно хватить. — Ну, Томиока? — спросил он, — у нас есть немного времени, чтобы отдохнуть, не так ли? Мысль снова стучит: это могла быть ночь, когда он погибнет. Нет. Еще нет. Он сидит рядом с Ренгоку и наблюдает, как звезды дышат и падают. Рядом с ним очень тепло.