Kimetsu no Yaiba Imagines

Ночью, когда земля предположительно спит, сад, за которым ты ухаживаешь перед энгавой особняка Муичиро, буйно цветет. Вместо солнечного света лепестки, которые светятся от твоего прикосновения, словно тянутся к лунному свету, и сквозь пятнистые листья и ветви деревьев они мерцают в ночи. Твоя колыбельная в равной степени завораживающая и прекрасная. Сегодня вечером нет ни намека на облака или созвездия; ночное небо кажется просторным и бесконечным, пустота тьмы настолько обширна, что могла бы поглотить весь мир прямо у него на глазах, и не было бы никакой возможности отличить ее от теней улицы. Сегодня вечером, когда в небе нет ничего отвлекающего, взгляд Муичиро обращен на тебя. Ты приседаешь перед кустами, повернувшись к нему спиной, потерянная в своем собственном мире. Есть определенная нежность, которая облегает твои руки, как перчатка, когда ты ухаживаешь за растениями; — Они такие же, как люди, — сказала ты ему раньше, — с ними нужно обращаться с заботой и любовью. Он встает. Его шаги звенят, как тяжелая мелодия, по лесу, по грязи, разрушая мирную мелодию, которую ты старательно соткала в этом саду. Ты наклоняешь голову и улыбаешься; улыбка на твоем лице знакомая и яркая. — Что ты делаешь? — спрашивает он. Край твоего рукава касается земли, — уже поздно. — Ты можешь идти спать, если хочешь, Муичиро-кун, — говоришь ты, опуская ресницы, чтобы с любовью взглянуть на эти растения. Укол ревности терзает его сердечные струны. — Ты слишком пренебрегаешь своим садом, знаешь ли? Там повсюду сорняки, — он приседает рядом с тобой, плечом к плечу, рука к руке. Здесь, где ты сидишь, прохладнее, но почему-то теплее, — почему это важно? — Растения погибнут, если ты не удалишь сорняки, — слова прерываются фырканьем, когда ты выдергиваешь растение и оставляешь его у своей ноги. Он смотрит. Твое напевание продолжается снова. — Это всего лишь растения. — Может быть, — протягиваешь ты, — может и нет. В любом случае, ты еще не хочешь спать, Муичиро-кун? Он смотрит на тебя и ему трудно отвернуться. Твой лоб блестит от пота и лунного света, волосы спутаны и образуют ореол вокруг головы. Ты кажешься уставшей и сияющей, а то, как свет падает на твои глаза, похоже на лепестки цветов, которые ты, кажется, так любишь. — Муичиро-кун? Он приходит в себя. — Ах, — говорит он, и больше ничего. Ты хихикаешь, пробираясь сквозь прохладный ветерок, сквозь который раздаются звуки перкуссии. Звук заманчив, и Муичиро наклоняет голову, чтобы сосредоточиться на звуке, твоем тепле и твоей руке, соприкасающейся с его рукой, когда ты смеешься. — Я тоже устала, — вздыхаешь ты, — мне просто придется встать пораньше, чтобы закончить это до того, как я уйду, я полагаю. — Ты уходишь? — слова жалко срываются с его губ, прежде чем он успевает образумиться. Конечно, ты уйдешь — это не твой дом. Логическая часть его разума кричит, но он все равно продолжает упрямо смотреть на тебя с мольбой. — Завтра, — заверяешь ты и встаешь. Он остается на земле, глядя вверх, и отсюда, думает он, ты кажешься такой уверенной и неприкасаемой — но затем ты протягиваешь ему руку, чтобы помочь, и видение разбивается на осколки. Что-то в твоем прикосновении такое электризующее. — У меня нет запасного футона, — говорит он, когда ты тянешь его за собой внутрь дома, пустого и пугающе тихого, — вроде бы. _ Нет? — ты направляешься к своим вещам, хаотично разложенным в углу комнаты, и берешь в руки более чистую юкату. Вздох, который ты издаешь, сливается с твоим смешком, — это ожидаемо. Хотя я могу просто спать на полу. Не беспокойся. Ты уходишь, и вместе со своим отсутствием забираешь с собой единственное отвлечение, которое было у Муичиро. Его комната едва освещена тающей свечой, и в этой пустой тишине ощущение твоего прикосновения задерживается на его руках. Он поднимает их к свету и созерцает липкое ощущение бабочек в своем животе, которое не уходит. Он не знает, хочет ли, чтобы это осталось или ушло. Это отвлекает. Он хочет больше тебя, пока не утонет в этом трепещущем ощущении навсегда. Но это отвлекает. Когда ты вернешься, он уже примет решение. — Поспи со мной, — говорит он, широко раскрыв глаза и надув губы, которым никогда не откажешь, — мы можем спать вместе. Тебе тесно, но твоему телу так тепло рядом с его, что у него перехватывает дыхание. Каждое неосознанное прикосновение твоей кожи к его коже электризует, и он ошеломленно задается вопросом, чувствуешь ли ты тех же волнующих бабочек, тот же жар, огонь и томящуюся тоску в своих костях. Это было бы невыносимо, если бы не было такого приятного тепла. — Муичиро-кун? Твой голос звучит сонно, так близко, что он может чувствовать вибрации под кончиками своих пальцев. Он поворачивается к тебе и в темноте обнаруживает, что твои глаза уже смотрят на него с любовью. — Что? — Не можешь уснуть? — А? — ёрзает он. За окном луна висит низко в небе, и если он прищурится, то ему покажется, что он видит в темноте румянец рассвета, — но прошло всего несколько секунд. — Правда? — зеваешь ты, и между вами нет никакого расстояния, но тебе удается приблизиться и обнять его за плечи, притягивая его ближе к своей груди. Его дыхание останавливается. Пальцы, которые перебирают его волосы, мягкие, нежные, как летний дождь и облако, тихо струящиеся вместе с легкой колыбельной; как ни странно, запах роз и лаванды, кажется, задерживается в воздухе, несмотря на раннее появление зимних ветров, стучащихся в окна. в твоих объятиях он почти может обманывать себя, что он дома — или, может быть, так и есть. Или, может быть, это не имеет значения, пока ты крепко обнимаешь его и не отпускаешь вот так. Твое сердцебиение быстрое и легкое, как крылья колибри. — Твое сердце колотится, — легкомысленно замечает он, утыкаясь головой в твой воротник. Ты зарываешься лицом в его волосы. — Правда? — Да, — он восхищается этим звуком, словно впервые увидел небо, звезды, необъятность мира. Все удивление и волнение, которые он испытывал, сегодня вечером, кажется, собрались в твоих объятиях. — Полагаю, так и есть, — бормочешь ты, — в конце концов, это единственный известный ему способ выразить счастье. Он смотрит вверх. Лунный свет улыбается тебе и ярко подчеркивает цвет твоих глаз; ты выглядишь неземной, как богиня, которая приходит ночью, чтобы украсть его дыхание. И все же твои прикосновения очень, очень человечны. — Ты счастлива? — спрашивает он. Ты прижимаешься своим лбом к его и хихикаешь. Сонливость в твоем взгляде сменяется умилительной привязанностью, и ты заслоняешь его широко раскрытые глаза, поцеловав его в нос. — Конечно. Я ведь держу в своих объятиях того, кого люблю. _ Ты меня любишь? — снова спрашивает он. Ты замолкаешь, услышав неожиданное признание, но в проходящей вечности Муичиро ждет, затаив дыхание, пока на твоем лице отражается череда эмоций. Смущение, сомнение, колебание; затем прорывается еще одно выражение, и оно заглушает все остальные своей интенсивностью. — Да, — выдыхаешь ты, прижимая его щеку к своей ладони. В его груди так тепло, так кружится голова, как никогда раньше, — я люблю тебя, Муичиро-кун. Он прячет свое лицо у тебя на груди, чтобы скрыть свою улыбку. Муичиро нечасто улыбается — редко возникает необходимость улыбаться или показывать удовольствие. Но с тобой иногда кажется, что все, что он делает, это улыбается. — Я тоже тебя люблю.