Kimetsu no Yaiba Imagines

Падающий пушистый снег служит идеальным фоном для жужжания. Это возвращает Гию обратно в реальность, привязывает его, как тяжелый кирпич, к горячей сырости, окрашивающей его щеки, вытирающей руки, пропитывающей одежду. (красный. красный, везде. он берет верх) Голос Цутако дрожит и дрожит, как и ее хватка на руке Гию. Тем не менее, она продолжает напевать неразборчивые слова утешения, которые раньше убаюкивали Гию в муках сна. Спи, говорит она ему тихо, улыбаясь. Я буду здесь утром, дорогой. А потом он смотрит ей в глаза и бледнеет от бурлящих эмоций в скалистых берегах ее радужных оболочек. Растущая пропасть быстро расширяется между ними, по мере того как ее глаза становятся все тусклее и тусклее, и скоро это станет непреодолимым, а она недостижимой. Тем не менее, она поет. (спи, спи, спи. твоя старшая сестра защитит тебя от монстров) — С-старшая сестра? — его голос дрожит. Песня близится к неизбежному концу, и Гию боится наступившей вместе с ней тишины. Он крепче сжимает ее руку. Холодная. Раньше Цутако не была такой холодной. Она всегда была такой теплой. Ее улыбка болезненна, и она кашляет посреди колыбельной. Красный. Краснее, темнее малинового кимоно, которое она так любит. И она продолжает петь, а слезы стекают по ее щеке в лужу крови под ней. Кровь? (ах, этот красный — кровь. Пролитая, исчезнувшая. Это металлический привкус на его языке, божественный и медовый, как амброзия для всепожирающего голода в его желудке) Он поднимает ее руку и прижимает ее к своей щеке. Он дрожит, а глаза Цутако полузакрыты. У него ощущение тяжести в груди; если она закроет глаза, это будет последний раз, когда он увидит ее снова. — Старшая сестра… — он выдыхает, широко раскрыв глаза, — э-эй, п-пока не засыпай. Э-эй. Пожалуйста. (Хватит петь, это слишком похоже на прощание, сценарий на отъезд, текст на прощание) Вспышки памяти плывут, как музыкальные ноты. Темные глаза округлились от ужаса, измученный голос: Гию, иди прячься, где-нибудь, где он тебя не достанет! Боль. Голод. Ничего… Просыпаясь под самую успокаивающую колыбельную, которую поют в честь смерти, которую оплакивали при жизни. Голос Цутако прекрасен: мягкий, мелодичный и элегантный, как голубь. Песня, которую она поет, почти успокаивает его. Она останавливается. Слишком внезапно. Гию требуется мгновение, чтобы осознать абсолютную тишину, ночных сверчков, падение, конец. Снег тихо падает в слезах, едва рябит на луже крови, в которой находятся братья и сестры. Гию смотрит на Цутако, на ее закрытые глаза, на нежную улыбку на ее лице, красноту на бледной коже. — Старшая сестра? Нет ответа. (старшая сестра? эй, проснись. это не смешно. проснись, пожалуйста) Это бьет резко, словно бушующая буря разрывает его кожу. Небо падает, а земля наклоняется, и Гию наклоняется над Цутако, чтобы разбудить ее, смех готов слететь с кончика языка из-за шутки, которой, несомненно, это было. Она откроет глаза и удивит его, а они засмеются и вернутся в дом, где горит очаг и царит уют. Ее голова наклоняется, обнажая оторванную плоть, кровь и бледные кости, выглядывающие из-под кожи. Он замирает при виде. Ужасно. Ужасно. Голод снова будоражит. Его должно хотеть вырвать при виде. — Старшая сестра? — снова спрашивает он тихим голосом, — э-это уже не смешно! Давай уже вернемся внутрь. Пошли, старшая сестрёнка. Цутако по-прежнему не отвечает. Она улыбается и улыбается с закрытыми глазами, бледными щеками и синими губами, и не отвечает. (она никогда не ответит. никогда больше не улыбнется ярко, не напоет ему, чтобы он уснул, и не обнимет его, как защитный ореол… ​​никогда больше…) Он отчаянно выкрикивает ее имя. Луна печально смотрит на трагедию, и звезды плачут от печали, но все горе в мире не может заставить его сестру снова проснуться. Страх уступает место печали, жжению легких. Очень больно, голодно, больно. Никто не слышит. Он снова и снова зовет ее по имени и умоляет богов о помиловании, которое так и не было дано. Он кричит, пока его горло не пересохнет, а слезы неконтролируемо сотрясают его тело. Старшая сестрёнка, старшая сестрёнка, старшая сестрёнка, плачет он. Не оставляй меня одного, старшая сестрёнка! Даже зная, что его собственные руки были монстрами, от которых она поклялась защищать его, он умоляет о спасении. Молитвы остаются неуслышанными, пока не замолкают в объятиях отчаяния. (и, как упавшая весна, прижимается губами к стеклу и желает более сладкого лакомства, чем кровь на языке)