Kimetsu no Yaiba Imagines

Монета ловит свет, отбрасывая сверкающие бриллиантовые вкрапления, когда она прыгает по воздуху и падает на раскрытую ладонь Канао. Она хлопает им по запястью и колеблется. Рука дрожит. В Поместье тихо; все звуки кажутся далеким воспоминанием о том, где Канао стоит, спрятавшись в саду, пока мучает себя изображением тебя и Аой, весело проводящих время. Веселье. Весело. Она долго смотрит на свои руки. Орел, и она проходит, и, и, что- то. Она не знает. Но выпал орел, и Канао прислушается к беспорядочному биению своего сердца и идет к тебе, вся в исступлении, и глаза остекленели, и на кончике языка больно. Она поднимает руку. Решка. Канао закусила губу. Орел или решка, спросила она, и судьба решила. В глубине ее разума стучит шальная мысль, просится, просится. Этого не может быть. Она не хочет, чтобы это было правильно. Раздается взрыв смеха, переводя ее внимание с монеты на вас. Ты выглядишь очень счастливо. Канао пытается сказать себе, что рада за тебя. Она рада. Рада. Она должна быть рада. Канао уходит. Ей удается избегать тебя весь день. Не то чтобы это тяжело. Ты даже не ищешь ее. Ты слишком занята тем, что развлекаешься с Аой, а Канао клянется, что все в порядке, с ней все в порядке, и она так счастлива, что вы двое так хорошо ладите. Но ее улыбка опустошена, и никакие попытки взбодрить себя не смогут восстановить радость, которую она чувствует только с тобой. Она смотрит на свою монету. Она смотрит в ответ, как будто злорадствует. Канао засовывает ее в ящик стола и вздрагивает от резкого обращения с подарком Канаэ. Она должна оставить это. Она хочет. Это кажется слишком насмешливым и признаком ее неудачи и признаком ее слабости, и Канао не хочет, чтобы ей напоминали об этом прямо сейчас… Нет. Она не может этого сделать. Она возвращается и берет монету, хотя она прожигает ее карманы и вонзается ей в самую душу. По крайней мере, это успокаивает, даже если причиняет боль. Как будто боги насмехаются над ней, Канао натыкается на тебя, как только выходит из своей комнаты. Она вскрикивает и спотыкается, почти торопясь вернуться в свое безопасное убежище, где ее кожа не горит там, где касается твоей. Ты держишь ее за руку, стабилизируя, хотя это только портит равновесие Канао. — Канао! Извини, я тебя не увидела! Конечно, не увидела. Мысль непрошеная, невероятно горькая. Ты, наверное, погрузилась в свои мысли, думая об Аой. Она говорит себе, что рада за тебя. Снова. Она кивает. Больше нечего сказать, хотя Канао чувствует желание высказаться. Ты принимаешь бразды правления. Рука застенчиво ложится на твою шею, очаровательное проявление нерешительности, от которой у Канао пересохло в горле. — Гм, пока ты здесь… Я хотела узнать, свободна ли ты сегодня? Не надо. Не давай ей такой надежды, пожалуйста. Бессознательно ее рука тянется к монете; она достает ее и переворачивает, прежде чем успевает подумать об этом. Сила привычки. Канао вздрагивает. Она думала, что ей тоже становится лучше в этом. Твои глаза прикованы к ней. Канао промахивается по монете, и она падает на землю, нарушая наступающую тишину. Ты наклоняешься, чтобы поднять ее, и все, о чем Канао может думать, это то, как тебе и Аой должно быть так весело. Это тоже имеет смысл. С Канао не очень весело находиться рядом. Ее монета в твоих руках. Она смотрит на тебя, ожидая, что ты вернешь ее. Ее кожа чешется. Монета вертится в твоих руках, сверкая ярким светом. — Гм, м…моя монета, — выдыхает она. Ее сердце дрожит, а кожа становится ужасно липкой, — пожалуйста. — Хм? — мычишь ты, — о, это? Верно, извини. Канао даже не ждет, пока ты должным образом передашь ее. Она выхватывает монету из твоей руки и подбрасывает ее вверх. Та падает слишком медленно, и Канао уже дрожит, когда монета касается ее ладони. У нее нет вопроса на губах, но прохлада монеты на ее коже, тем не менее, утешает. Она раскрывает ладонь. Орел. Вот оно, отражение прошлого. Вопрос, который она задала вчера, всплывает в памяти, звенит в ее ушах, как колокольчики, и Канао закусывает губу, глядя широко раскрытыми глазами на монету, как будто она выдаст себя фальшивкой и принесет ей ответ, который она сейчас хочет. Но, она хотела этого вчера, да? Скажи это. Скажи это. Скажи это. Скажи да. Она зажмуривает глаза и качает головой. Тебе бы сегодня было веселее с Аой, не так ли? — Канао? — прохладная рука касается ее щеки, и Канао вздрагивает от испуга. Она не знает, хочет ли поддаться твоим прикосновениям или уклониться от них, — эй, все в порядке? Она открывает рот. Ее губы сухие. Она сглатывает и пытается снова. Ее сердце колотится. — Гм. Т-ты и Аой, в-вчера. Вам было весело. Заявление, обвинение. Канао хочет отвести взгляд от твоих глаз, но не может этого сделать. Слишком много противоречий — слишком много, слишком много. Ее монета не может решить бурлящие чувства в ее сердце. Ты улыбаешься, сбитая с толку. Почему это больно? — Да. Я помогала Аой с ее делами. С ней весело. — Ты, — ее голос кроткий, — она тебе нравится? Ты задумчиво мычишь. Твоя рука все еще на ее щеке. Почему она до сих пор на ее щеке? Ты хоть представляешь, как ты заставляешь ее чувствовать? Канао так сбита с толку. Она хочет броситься в твои объятия и никогда не отпускать: она хочет тебя целовать, обнимать и проводить с тобой время. Она хочет оттолкнуть тебя, дать тебе пощечину и заплакать из-за тебя. Твоя рука так успокаивает — разве это не должно быть для Аой? — Она отличный друг, — наконец говоришь ты, — но есть еще кое-кто, кто мне нравится. Ее сердце замирает. Это еще более ужасно. Это Шинобу, не так ли? Канао понимает. Шинобу милая, добрая, красивая, грациозная и умная. Конечно, ты бы в нее влюбилась. Кто бы не влюбился? Она пытается сказать себе, что рада за тебя. Она рада. Она рада. Она должна быть рада. Она облизывает губы. — Ах, это Шинобу-сан? Я… я уверена, что ты ей тоже нравишься. — Что?.. — ты качаешь головой, — Шинобу-сан? С чего ты взяла? Ее взгляд падает на пол, и она пожимает плечами. Она тянет за рукава. Она должна уйти. Наверное. Определенно. Канао не может заставить себя уйти. — Если есть кто-то, кто мне нравится, — выпаливаешь ты, — то это ты, Канао. — Оу, — Канао рад за тебя. Ее глаза расширяются. Ты смотришь в сторону со смущенным румянцем, от которого твои уши становятся красными. Канао затаила дыхание, и она не знает, почему ждет неизбежного «ха, я пошутила», потому что это шутка, верно? Но потом ты смотришь на нее, и все сомнения отпадают. — Я-я? Ты уверена? Ты убираешь ее руки оттуда, где они прижимаются к ее бьющемуся сердцу. Ее ладони влажные и дрожат, и они кажутся такими маленькими по сравнению с твоими руками. — Д-да, — говоришь ты, — и, э-э, Аой сказала мне попытаться пригласить тебя сегодня, вот почему я спросила… Я имею в виду, конечно, ничего страшного, если ты занята или не любишь меня в этом плане… Канао отказывается от монеты в пользу того, чтобы обнять тебя за шею. Она прячет лицо в твоем плече. Ее кожа такая горячая и холодная одновременно, и она дрожит, когда ты отвечаешь на ее объятия. — Это да? — нерешительно спрашиваешь ты. Канао кивает, все еще прячась. Однако она уверена, что ты видишь, как ярко она сейчас покраснела.