Kimetsu no Yaiba Imagines

Стопки бумаги аккуратно лежат на залитом солнцем столе, оживляемом игривыми оттенками цвета, которые отбрасывали флаконы на стойке. День за днем, как и всегда, Шинобу склоняется над своим столом и работает. Но сегодня ее внимание пленила твоя угрюмая фигура. Ты пролежала в постели с утра до вечера, тупо уставившись в потолок с апатичным выражением хмурого лица. Шинобу смотрит на тебя, но твой разум слишком далеко, чтобы заметить. Она вздыхает и отталкивается от стола. — Т/и, дорогая? Нет ответа. Шинобу наклоняет голову и идет к тебе. Она широко улыбается и склоняется над твоей распростертой фигурой, подняв пальцы. Твои глаза цепляются за нее. — Эй, — весело говорит она, — прекрасный день, не так ли? Ты отворачиваешься в сторону, подальше от нее. В воздухе разносится бормотание «ага», хотя ему не хватает знакомой энергии и бодрости, которые Шинобу стала ассоциировать с твоим голосом. Она садится рядом с тобой. Только глухая тишина пронизывает воздух, пока Шинобу пытается понять, что могло бросить это дождевое облако на твой парад. Она открывает рот, чтобы заговорить, хотя пока не знает, что сказать. Ты отрезала ее от этого. — Шинобу. — Да, дорогая? — обрадованная твоей инициативой, она кладет ладонь на твою руку и слегка сжимает. Ты вздрагиваешь от ее прикосновения, свернувшись калачиком. Оборонительная позиция. Шинобу не знает, обижаться или тревожиться твоей реакцией. Твой следующий вопрос бьет как удар под дых. — Почему ты до сих пор встречаешься с таким ничтожным человеком, как я? Некоторое время Шинобу моргает, ошеломленная внезапностью этого вопроса и его последствиями. Нерешительная улыбка искривляет ее губы. — О, мой бог. Что ты имеешь в виду, любимая? — Если ты понимаешь, о чем я, — твой голос такой унылый, — я… я просто такая, а все вокруг просто потрясающие. Ее первым побуждением было найти того, кто вбил тебе в голову эту идею, и, возможно, заставить его выпить хорошую дозу яда, чтобы покаяться в своих грехах. Но ты выглядишь такой грустной и одинокой, что Шинобу совсем не хочет покидать тебя. Она хочет, чтобы ты знала, что она всегда рядом, поэтому остается и сдерживает ярость, кипящую в сжатых кулаках. — Это просто полная ложь, не так ли? спрашивает она, — никто не может сравниться с твоим абсолютным величием. Ты стряхиваешь с себя ее попытку прикоснуться к тебе еще раз. На этот раз. Шинобу прикусывает губу, но пытается выполнить твое желание. — Ты просто так говоришь, — бормочешь ты. Над головой наброшена подушка, укрытие от суровой яркости мира. Ты уединена, там, в этой твоей тьме. Шинобу борется с хмурым взглядом. — Разве я когда-нибудь лгала тебе, любовь моя? — возражает она, — ты одна из самых сильных и удивительных людей, которых я когда-либо имела удовольствие знать, понимаешь? Шинобу двигается, чтобы повернуться к тебе спиной. Она вздыхает, поднимает глаза к небу снаружи и ждет. — Но я… Но я… — ты садишься, расстроенная, и Шинобу случайно бросает на тебя взгляд, но обнаруживает шквал гневных морщинок, отмечающих твой лоб и растягивающих твои губы, — я… ты знаешь. — Я действительно не знаю, дорогая. Что такое? — Я уродливая, — огрызаешься ты и торопливо подтягиваешь колени к груди, прячешь голову в руки, имитируя позу эмбриона, которую приняла лежа. Однако ты недостаточно быстра, чтобы Шинобу не заметила твои заплаканные глаза, — также я не лучший истребитель демонов. Я в плохой форме. Я даже не могу выйти на улицу, чтобы меня, черт возьми, не убили 500 разными способами. Я ничего не стою. Бесполезная. Почему ты все еще со мной? Наверное, это просто жалость, а? Ошеломленная тишина. Раздается хриплый звук, болезненный, словно сдерживание непролитых слез, даже когда плотина прорывается, прорывается и прорывается. Шинобу хочет протянуть руку к тебе, но не делает этого. Вместо этого она снова оборачивается и прислоняется к тебе. Это менее навязчиво, чем прикосновение, но более интимно и утешительно. Требование успокоения. — Я так не думаю, — говорит она. Ты шмыгаешь, — ты очень удивительная, ты знаешь это? — Нет, — перебиваешь ты. Твой голос дрожит от слез, — я слабая и жалкая. Бесполезная. — Это не очень приятно говорить, — тон Шинобу становится резким, — ты не должна говорить это себе, Т/и. — Почему нет? В любом случае, это правда. Ах. Правда, значит. Сердце Шинобу сжимается от твоих слов, пробиваясь сквозь нее, словно физическая дрель, ранящая ее собственную кожу. Может быть, будет преувеличением сказать, что она чувствует твою боль, но это определенно не ложь, если сказать, что ей больно из-за боли в твоем голосе. Она оборачивается и уговаривает тебя посмотреть на нее. Ты отказываешься какое-то время, вместе с отчаянным качанием головы и несколькими нерешительными попытками снова отвернуться от нее. Но Шинобу настойчива. Ее слова превращаются в мед и вино, в гладкий бархат, который обещает тепло, если только ты будешь выполнять ее волю. Медленно поднимаешь голову вверх. Шинобу улыбается тебе, когда ваши взгляды встречаются, хотя внутри ей хочется плакать над дорожками слез, оставшимися на твоих щеках. Она обхватывает твое лицо руками и большими пальцами вытирает их. — Знаешь, мне не очень нравится, когда люди неправильно относятся к любви всей моей жизни, — говорит она, — в том числе и ты, любовь моя. Ты пытаешься отвести взгляд. Руки Шинобу на твоих щеках мешают это сделать. — Прости, — раздается твой слабый шепот. Шинобу мычит. — Это мило, но недостаточно хорошо для извинения. В конце концов, ты, должно быть, сильно ранила свое сердце, говоря все эти резкие вещи. Простым извинением это не излечишь. Ты молчишь. — Т/и потрясающая и красивая, — продолжает она. Нет ответа. — Скажи это вместе со мной, — требует она, наклоняя твою голову, чтобы ее глаза встретились с твоими. Она хмурится, строго, — я удивительная и красивая. — Я удивительная и красивая, — бормочешь ты в ответ. Шинобу сужает глаза. — Говори так, как думаешь! Ты вздыхаешь. — Я удивительная и красивая. — Я замечательная и талантливая. — Я замечательная и талантливая. — И я больше никогда не буду так резко говорить о себе. Ты пытаешься отстраниться. Шинобу не позволяет тебе. — Шинобу… — Скажи это, — настаивает она, — это твое извинение перед самой собой. Ты фыркаешь на нее, но Шинобу отказывается сдвинуться с места. Из всех вещей, это единственное, что она отказывается терять. Вид слез в твоих глазах, блестящих, как фракталы радуги, запечатлелся в ее памяти, и она больше никогда этого не захочет увидеть. Шинобу притягивает тебя к себе и целует в лоб. — Пожалуйста, любовь моя, — шепчет она, легкие слова ласкают твою кожу. Ты дрожишь, — для меня? Ты какое-то время молчишь. Наконец, вздыхаешь и сдаешься. — Я больше никогда не буду так резко говорить о себе. Шинобу откидывается назад, чтобы ослепительно улыбнуться тебе. — Видишь? Это было не так уж сложно, не так ли? Ты отворачиваешься и киваешь. Мрачность все еще цепляется за твои ссутуленные плечи, скосив их, как будто ты несешь тяжесть мира на спине. Ее руки отрываются от твоих щек и ложатся на твои плечи, привлекая все внимание, когда она заключает тебя в теплые объятия. Ты тоже жадно обнимаешь ее. — Пожалуйста, улыбнись, — говорит она и уже кажется расстроенной. Шинобу снова пытается скривить губы в улыбке, — я так нежно люблю твою улыбку, в конце концов. Ты вздрагиваешь, как будто не ожидала этого. Шинобу обнимает тебя крепче. — П-правда? — спрашиваешь ты кротким голосом. Шинобу отстраняется, чтобы улыбнуться тебе. — Конечно! Я так люблю твою улыбку! Знаешь, ты выглядишь очень мило, когда улыбаешься! — и она щиплет тебя за щеки и смеется, — ты всегда такая красивая, но еще более сияешь, когда улыбаешься, любовь моя. Шинобу наблюдает, как на твоем лице расцветает неуверенная улыбка, медленная и застенчивая, и не совсем та, которую она так любит. Шинобу с облегчением улыбается в ответ и, поддавшись внезапному импульсу, снова наклоняется, чтобы поцеловать тебя. — Так-то лучше, — выдыхает она тебе в губы, — не хотела бы, чтобы ты выглядела как Томиока. Такой ворчливой, как он всегда выглядит, да? И она смеется. Подтекст в этом — молитва благодарности богам, когда она слышит, как ты смеешься.