Kimetsu no Yaiba Imagines

Ее руки все еще такие же теплые и нежные, как он помнит, скользящие по его рукам с легким прикосновением, такие же порхающие и мягкие. Он должен знать это, тонкое, хрупкое равновесие между ними двумя; на цыпочках балансируя между красотой и разрушением — Аказа закрывает глаза и притягивает ее ближе, еще ближе. — Хакуджи, — выдыхает она. Воздух, которым она дышит, щекочет его плечо, — Хакуджи. В ее произношении нет ни слов, ни букв, ничего, кроме слабой хватки морской воды. Его память покрыта шрамами, фрагментирована и разбита на осколки окровавленного стекла, которые, кажется, никогда не состыкуются, но она, кажется, не возражает. Он пытается сказать ей, чтобы она ушла, не подходила близко, потому что его руки не знают ничего, кроме жестокости и боли. Она знает, что он лжет, не отпускает. — Мой Хакуджи, — снова говорит она, и на ее бледных губах появляется горько-сладкая улыбка. Снежинки танцуют в ее глазах, блуждающий огонек в темной ночи, который мерцает с пламенем люстры наверху, — я очень скучала по тебе. Но он монстр. Теплые руки, нежные, насколько он помнит, касаются его щек. Она улыбается, и память о ее имени почти в пределах досягаемости. — Я ждала тебя все это время. Но он монстр. — Я люблю тебя. Тишина. Их шаги тянутся по пустому полу, дует ветер, играет эфирная музыка. Ее сердцебиение громкое, а его тихое, и он думает, что если прижмет ее достаточно близко, достаточно крепко… если он никогда не отпустит, может быть, она сможет заполнить ту пустоту в его груди звуком своего звенящего смеха. Ее имя… — Знаешь, это еще не конец, — говорит она. Аказа вопросительно поворачивается к ней, но ее глаза устремлены вдаль. Солнце встает. Он игнорирует древний страх смотреть на солнце: золотое пламя, розовое небо, облака расступаются, открывая свет, и впервые за вечность он видит солнце. — В следующий раз мы обязательно будем счастливы, — говорит девушка. Аказа снова смотрит на нее и забывает, как дышать, когда первые лучи солнца пробиваются сквозь горизонт, пробуждая цветочные лепестки в ее глазах. Как первая весна после снега; Аказа обхватывает ее щеку со всей нежностью, на которую только может, и снова переводит ее взгляд на себя. Ее имя… Она улыбается ему, румянец заливает ее щеки, и Аказе кажется, что она выглядит живой, яркой, чудесной. Она подносит его руку ближе к своей щеке, и он снова пытается предупредить, чтобы она не подходила близко, но она не обращает внимания на его предостережения и предупреждения, никогда не думает о боли, которую он причинил, только о любви, которую он принес. Его кожа покрывается мурашками. Ее имя. — Коюки. Ее глаза светлеют. Цветут вишни, тюльпаны и лотосы, и когда она смеется, весь мир гудит от радости. — Хакуджи, — бормочет она, — с возвращением. Я скучаю по тебе. — Коюки, — повторяет он. Золотое солнце освещает ее спину яркими красками. Во рту пересохло, в ушах стучало сердцебиение, темп сбивался из-за жара, кипевшего в венах, — я… я… Она прижимает палец к его губам. — Все хорошо. Тебе не нужно извиняться. Ее руки снова лежат на его щеках, и она вытирает его слезы — слезы? — с сочувственным выражением лица. Должно быть, так выглядит милосердие, спасение; все ускользающее тепло и солнечный свет и смешанные дыхания, развевающиеся на ветру. — Но я… — подвел тебя, забыл тебя, проявил неуважение… — Это не имеет значения. Теперь все это не имеет значения, — Коюки обнимает его за талию и счастливо вздыхает. Его сердцебиение совпадает с ее, и с опозданием он замечает тепло, которое чувствует, его сердце, она… Он держит ее крепче и закрывает глаза, — все, что имеет значение, это то, что ты здесь, со мной. — Коюки, — он задыхается от сожаления, соли и зимнего льда, но медленно тает, возвращаясь домой, — да, это все, что сейчас имеет значение. Она поднимает глаза, чтобы снова улыбнуться ему, и он позволяет весне смыть остатки снега с его кожи своим теплом. — В следующий раз, — говорит она. — В следующий раз, — повторяет он и прижимает ее к себе. Ее руки все еще такие же теплые и нежные, как он помнит, сжимают его, когда рассвело, — я обязательно найду тебя и защищу так, как должен был. Она хихикает. — Это не обязательно, — она смотрит вниз, и в ее глазах блестит далекое воспоминание, — все, что я хочу, это провести с тобой свою жизнь и, может быть, еще раз увидеть с тобой фейерверк. Это он может сделать. Хакуджи целует ее костяшки пальцев, как рыцарь своей Леди, и выдыхает свое обещание. — Тогда в следующий раз. Я обязательно найду тебя и отведу посмотреть фейерверк. — Вместе? Солнце блестит в ее глазах. Хакуджи улыбается. — Вместе.