Kimetsu no Yaiba Imagines

Иногда Муичиро задумывается. Бесцельные мысли, которые порхают от облака к облаку, иногда бессмысленные, как вопрос, каков был вкус крови, однажды, когда удовольствие и боль, эйфория и депрессия все еще окутывали его тело, как друзья. Иногда он задает вопросы, на которые никогда не получит ответа; бессмысленно глубокие вопросы вроде «почему», «как», «что» и «кто». Иногда он забывает. Большую часть времени думает, что так будет лучше. Иногда не забывает. — Наслаждаешься едой, Муичиро? Бледно-снежно-розовые пятна от крови. Она повсюду: на его одежде, на коже, на языке, и обжигает везде, где прикасается к нему. Он чувствует, как все это стекает по его горлу, как лава, за исключением того, что лава, возможно, была бы более болезненной. По крайней мере, это будет похоже на что-то. Муичиро просто мычит и ерзает, кусая руку мужчины, пока его щеки наливаются кровью, затем снова бледнеют. На вкус как грязь. Нет, на вкус как облака. Нет, слишком скучно. На вкус как блевотина. Слишком отвратительно. Рука гладит его по голове, прежде чем его товарищ встает. Муичиро не отрывает глаз от своей еды. Его глаза были широко открыты в смерти, и он бездушно смотрит на Муичиро даже после. Он думает, что должен что-то чувствовать здесь: может быть вину, может стыд, может быть глубокое сожаление. Он отрывает ещё кусок и продолжает есть. — Ты действительно все еще ешь этого человека? — Канроджи вздыхает, — он слишком пресный на вкус. Давай найдем кого-нибудь другого, Муичиро! Ночь только начинается! Он поднимает на нее взгляд. Зеленые глаза-щелочки сверкают в свете городских огней, и она кружит на ногах, как балерина, раскинув руки и открыв рот. Она ощущает вкус снега на губах и счастливо вздыхает. — Здесь так красиво сегодня вечером, правда? — хихикает она, — не хочешь пойти со мной на городскую площадь? Там будет много людей, которых мы сможем выманить! Он возвращается к своей еде. Пятна крови и гниль, запах железа и отчетливое чувство далекой эмоции, похожей на жалость. Муичиро пожимает плечами и вытирает подбородок рукавом, игнорируя скручивание желудка при виде лунного света, отражающегося от разорванной кожи мужчины. — Я не голоден, — говорит он, но все равно встает и позволяет Канроджи притянуть его в свои объятия. Ее руки холодны на его щеках, но взгляд почти нежный и материнский, когда она вытирает его лицо. — Нет? — она надувает губы, — ах, только не говори мне, что ты на диете, Муичиро! Тебе следует много есть, тем более что ты в том возрасте, когда мальчики становятся высокими, мускулистыми и все такое! Он застрял в этом возрасте на десятилетия. Едва ли имеет значение, что он ест или не ест, и в любом случае еда на вкус тошнотворно пресная. Обыденная. Такая обыденная. Все такое серое. Он устал. Канроджи сдерживается, хватает его за руку и уходит на свет в поисках новой добычи. Муичиро позволяет утащить себя. Пара глаз прожигает его кожу, но когда он оглядывается, на него смотрят только глаза мертвеца. Он отводит взгляд. Слишком скучно. Слишком холодно, чтобы беспокоиться. Он подносит шарф к губам и погружается в море мыслей.

***

Муичиро не нравится, когда он думает. Его мысли часто обращаются к страшным местам, нежелательным местам, ненужным местам, с которыми он предпочел бы вообще никогда не сталкиваться, например, кто он, или еще лучше, почему он все еще здесь? Ему не нравится, когда он думает. И все же, в настоящее время, кажется, это все, что он когда-либо делал. Думай, думай, думай. Маятник часов качается вечно и приносит с собой напоминание о каждом болезненном течении времени. Время движется, и он думает, что если он останется неподвижным, промолчит, останется там, возможно, оно похоронит и его в своих песках. Не повезло. Его сердце бьется, легкие дышат, и он думает. Спасения нет.

***

— Ну что, Муичиро? — говорит Канроджи, прикрывая глаза рукой, будто от яркого искусственного освещения. Она приближается к нему и обнимает его за плечи, и Муичиро думает, что там должно быть тепло. Падающий снег смеется, — видишь кого-нибудь особенно интересного? Ее глаза слишком живые. Бесчеловечно, неестественно счастливые, думает он. Она выглядит счастливой. Зима окрашивает ее щеки румянцем цвета яблони и жизнью, как пятно кровавой помады на губах. Она выглядит живой. На улицах нет ничего привлекательного. Оживленно, как будто никто не заметил, что день уже превратился в ночь. Муичиро встречается взглядами с несколькими пьяницами на другой стороне улицы, бездельничающими в укромном переулке, лишенном света, и они смотрят в ответ, как будто они хищники, а он добыча. Он отворачивается. — Я не голоден. Канроджи не слушает. Она смотрит на определенного человека, высовывает язык, чтобы облизать губы. Это портит ее безупречную кровавую помаду; Муичиро протягивает руку, чтобы стереть излишки румянца с ее щеки, и Канроджи удивленно моргает. Муичиро засовывает руки в карманы. — Вытер грязь. Она визжит и обвивает руками его шею, щеки пылают, когда она прижимает его лицо к своей груди. — Ты такой милый, Муичиро! Спасибо тебе! Он мычит. Поднимает голову. Луну закрывают серебристые облака, тонкие нити, похожие на блестки, падающие вместе со снегом. Время от времени сквозь них проглядывают тонкие пальцы света, и Муичиро видит звезды. Его взгляд останавливается на тебе. Затененный ночью, ты не что иное, как пятнышко тьмы на целом полотне черной краски. Снег мягко обволакивает твою фигуру, и Муичиро не знает почему, но ему кажется, что ты выглядишь одинокой. — А, Муичиро? — спрашивает Канроджи, — куда ты идешь? Ох. Он останавливается как вкопанный. Канроджи смотрит на него с любопытством, глаза светятся любопытством и энергией. Она вскакивает на ноги, как будто хочет последовать, но Муичиро только поворачивается к ней спиной. — Туда, — говорит он, и только хруст снега под его ногами сопровождает его.

***

Холодно. На такой высоте дует сильный ветер, и он воет, требуя увести его. Он прижимает шарф к носу и выходит на крышу. Тихо, громко. Он не слышит ничего, кроме статических помех, белого шума, и ноги сами приводят его встать рядом с тобой на краю перил, но все равно он не слышит ничего, кроме пустой, леденящей тишины. Тебе потребуется некоторое время, прежде чем ты заметишь его. — О, — ты моргаешь, и твои волосы развеваются на ветру, само ядро земли отрывает тебя от безопасного пола, — я не заметила, как вы сюда добрались. Он мычит. Пожимать плечами так тяжело, любое действие кажется таким унылым. Он смотрит вниз и видит, как земля изгибается, люди живут, время течет дальше. Зима рисует новый мокрый снег, чистый лист, и он наблюдает, как люди топчут его грязью. — Что ты здесь делаешь? — вместо этого он спрашивает. Ты делаешь паузу. Он ждет. — Я собираюсь прыгнуть. — Ох. — если ты упадешь, никто тебя не поймает, и ты умрешь, и это будет больно, но ты будешь мертва. Он думает, что в этом, возможно, и есть смысл, — зачем? — Чтобы покончить с этим, — говоришь ты. Ветер хлещет все сильнее и сильнее. Ты дрожишь, и Муичиро лениво задается вопросом, каково это — быть таким смертельно холодным, — я больше не хочу здесь находиться. — Почему? — Потому что, — и в твоем голосе звучит отчаяние, как будто ты хочешь, чтобы он спас тебя, как будто ты хочешь уйти и никогда не оглядываться назад, но ты знаешь, что это судьба, которую ты выбрала для себя, и отступать нельзя. Больше нет. Ты облизываешь губы и пробуешь снова, — потому что я устала. Ах. Это знакомо. Это как смотреть сквозь стекло и видеть себя, смотрящего в ответ. Он снова смотрит вниз. На такой высоте Муичиро почти может обманывать себя, думая, что он выше всего мира. Говорили, что под солнцем нет ничего нового, и, возможно, это правда, но если он поднимется выше солнца, возможно, он сможет избежать этой монотонности. Ощущение беспокойной, пустой энергии, чувство потерянности — потери чего-то ценного, чего ты не можешь восстановить. А если нет, возможно, солнечные лучи опалят его, задушат и вместо этого сожгут дотла. По крайней мере, он бы что-то почувствовал. Он тихо бормочет: — Понятно. Своего рода родство вспыхивает, как костер, пламя разгорается между вами двумя, разделяя призрак давно ушедшего тепла. Тишина затягивается, но Муичиро обнаруживает, что он не так уж сильно возражает. — А как же ты? — ты нарушаешь тишину кинжалом. Муичиро смотрит, как она крошится и трескается, — почему ты здесь? Он пожимает плечами. Вопрос обжигает медленно, как слабый яд, затем Муичиро делает вдох, и это ощущается как огонь в его легких. Он отдается в такт сердцебиению и проникает в череп. Почему ты здесь? Хм, размышляет он и смотрит на свои ладони. Тишины больше нет, и если он закроет глаза, ему кажется, что он слышит, как медленно бьется его сердце, как кровь струится по венам. Это больше не тишина. Он без слов поворачивается к тебе. Твои глаза черны как смоль в ночи; Муичиро смотрит в бездну, и его отражение смотрит в ответ. — Ты Смерть? — тихо спрашиваешь ты. Снизу доносится рев уличного движения. Мимо проносится свет, и на мгновение Муичиро видит ад. — Нет, — отвечает он. Луна снова зашла. Мгновение ока. — Ты собираешься остановить меня? Пауза. — Нет. Город гудит. Кто-то кричит. Сюда, наверх, шум не доносится. Снова тишина. Муичиро вздыхает и задумывается. Небо сегодня вечером прекрасно. Он интересуется, нашла ли ты способ сбежать.