Kimetsu no Yaiba Imagines

Вообще-то Муичиро не знает, что такое любовь. Он думает, что это становится слишком прославленным; он поворачивает голову и слышит песню о любви; поворачивается и видит, что сильно накрашенная девушка берет за руку влюбленного мужчину. В этом слишком много сторон, слишком много значений — Канроджи говорит ему, что любит его, она говорит, что любит всех, но что делает любовь особенной, если она может чувствовать ее ко всем? Муичиро думает, что тоже очень любит. Он любит Оякату-сама, как самурай любит свою гордость. Он любит Ренгоку, как ребенок любит свои игрушки. Он любит Гинко, как мальчик любит своего единственного друга в мире. — И, — сказал Узуй, подмигнув, мимолетно фыркнув с озорным блеском в рубиновых глазах, — он любит тебя, как мужчина любит свою родственную душу. Родственная душа, с любопытством задается вопросом он и наклоняет голову, чтобы посмотреть на тебя. Солнце сверкает и осыпается на твоих ресницах, как бусины, рассыпающиеся по изгибу твоей щеки. Позади вас радуга, и небо чистое, но его взгляд никогда не отрывается от твоего профиля и не поднимается к небу. — Родственная душа, — повторяет он про себя, но у этой мысли нет пункта назначения, и поэтому она безнадежно задерживается в его сознании и эхом разносится по углам. Остается там до тех пор, пока Муичиро не найдет для нее дом, повторяясь, повторяясь, постоянно повторяясь. Он откусывает свой рисовый шарик. Легкий вкус мисо покрывает его язык, как масло, его глаза расширяются, а сердце неожиданно трепещет от блуждающей мысли — возможно, ты помнишь, что Муичиро любит мисо? Его рука поднимается к груди, как будто он может забрать трепещущее ощущение и выбросить его, как мусор. Это отвлекает, кружит голову, как будто он не может нормально дышать в твоем присутствии, потому что слишком занят, любуясь тобой, но и без твоего присутствия дышать не может, потому что слишком занят, скучая по твоему теплу. Он тихо жует. На тарелке между вами двумя лежат три рисовых шарика, клубящиеся дымом чашки с чаем, который ты приготовила после тренировки. В его груди никогда не перестает гудеть эмоция, которую он пока не может расшифровать. — Твои волосы рыжие на солнце, — запоздало понимает он. Это не очень очевидно и не меняет жизнь, и все же Муичиро все еще чувствует разочарование в себе из-за того, что не заметил этого раньше. Когда ты сдвигаешься, темные пряди расходятся, обнажая золото, и они сверкают на свету, как сокровище. — Муи? Он моргает. В твоих глазах кружится любопытство, хотя губы никогда не раздвигаются, чтобы высказать вопрос. Во всяком случае, он думает, что может это понять, судя по румянцу на твоем лице, но все же он поднимает руку и берет прядь твоих волос в свои пальцы. — Твои волосы, — говорит он и удивляется ощущению, как отдельные пряди выпадают из его рук, — они рыжие. Ты мычишь. — Рыжие? Он кивает. — На солнце. Почти как у Ренгоку, но красивее. Твой румянец темнеет. Это так мило, что Муичиро не может не смотреть на это. — Правда? — шепчешь ты, разглядывая свои волосы на солнце. Глаз закрывается, и твои брови хмурятся, фасад серьезности сохраняется и вынуждает улыбку сойти с его губ. Он выдыхает, полувздох, получто-то еще, как будто кланяется перед храмом в поклонении. — Это действительно красиво. Ты снова мычишь, но ответ, который он получает, приходит в виде близости. Его дыхание полностью останавливается, когда ты наклоняешься ближе, и Муичиро всегда чувствует холод, но тепло твоего дыхания, струящееся по его щеке, почему-то кажется самым теплым, чем он когда-либо чувствовал. Ты берешь прядь его волос и тоже подносишь ее к свету. — У тебя тоже волосы рыжие, видишь? Он моргает. Его сердце трепещет, и он рассеянно задается вопросом, не заменил ли кто-то кровь в твоих венах на ихор, а человечность в тебе на что-то более божественное, действительно святое. Глядя на себя, иногда кажется, будто смотришь прямо на солнце; слишком красиво, ярко и ослепительно. Родственная душа, сказал Узуй. Муичиро никогда не был уверен в любви — еще больше он не уверен в родственных душах. Он видит любовь повсюду: между братьями, между подчиненными и господинами, между друзьями, между любовниками. Он видел любовь, но никогда по-настоящему не испытывал любви между родственными душами. Но, возможно, это оно, думает он, утопая в мягкой волне тепла от яркости твоей улыбки. Ты прижимаешь его волосы к себе и смеешься над таким же оранжевым оттенком в волосах, и, возможно, любовь — это неспособность оторвать от тебя взгляд. Может быть, любовь — это огонь, разгорающийся в его груди при звуке твоего смеха. Может быть, любовь — это улыбка на его лице, когда он видит тебя хотя бы мельком. — Видишь? — спрашиваешь ты, — мы одинаковые! — Да, — говорит он. Его щеки горят, и он не может перестать улыбаться, — эй, Т/и. — Хм? Позади вас радуга. Недавно прошел дождь, и улицы все еще были влажными от дождя. Образовались лужи, повсюду разбросанные разбитые отражения, но внимание Муичиро всегда направлено только на тебя. — Я думаю, — начинает он, выдыхает и позволяет своей руке лежать на твоей, — Я тебя люблю. Твои глаза расширяются. Он в замедленной съемке наблюдает, как эмоции играют на твоем лице, словно в стеклянном зеркале: шок, слишком мимолетный, затем любопытство, затем сомнение и надежда. Это прекрасная пьеса, но, возможно, это только потому, что это ты. — Что? — Я люблю тебя, — повторяет он, нахмурившись, увидев твое озадаченное выражение лица. — Любовь… — ты повторяешь медленно, — как… любовь? Или любовь-любовь? Муичиро пока даже не очень хорошо понимает любовь, не говоря уже о любви-любви. Его хмурый взгляд становится глубже. — Знаешь, например, как Узуй любит своих жен или как Ояката-сама любит Амане-сан. Иногда, когда он думает о любви, он думает о них. Проводить свою жизнь с кем-то, от кого тебе тепло, всегда казалось ему странным — тогда спишь возле огня, если тебе так холодно — но ты вызываешь в его венах искру другого тепла, которого не может достичь даже самое яркое пламя. Как будто ты пыталась расплавить место, о котором Муичиро даже не подозревал, что оно заморожено, и все же ты, кажется, знала об этом и прорвалась сквозь его охрану. — Любовь любовь, — говоришь ты, несколько ошарашенно, — я… Он выжидающе смотрит на тебя. — Я даже не знаю, что такое любовь», — признаешься ты. Легкая застенчивость заставляет тебя отвернуться от него, — ты мне нравишься, но я не знаю, люблю ли я тебя. Прости. — Не надо, — перебивает он, — я тоже не знаю. Ты поворачиваешься к нему с одним из самых забавных выражений лица, которое он когда-либо видел, полным разочарования, растерянности и неверия. Он бы рассмеялся, если бы не намек на печаль, который удерживает его от того, чтобы сделать что-нибудь, что могло бы еще больше усугубить эту небольшую хмурость на твоем лбу. — Я думаю, что люблю тебя, — повторяет он, — но я не уверен. Вот почему я хочу, чтобы ты осталась со мной, пока я не буду в этом уверен, хорошо? Растерянность в твоих глазах исчезнет, ​​превратившись в туманный румянец на твоих щеках. Муичиро считает, что ты выглядишь прекрасно, когда твоя улыбка нежна и хрупка, как первый снегопад. Ты касаешься его щеки и хихикаешь. — Хорошо, — выдыхаешь ты и чмокаешь кончик его носа, — при условии, что ты пообещаешь оставаться рядом со мной, пока я тоже это не выясню. Он улыбается и кивает, наклоняясь к твоим прикосновениям так же естественно, как луна жаждет солнечного света. Муичиро по-прежнему большую часть времени не получает любви, но он думает, что не против учиться. Пока он с тобой.