музы и гении

у них однажды был пациент. черный мужчина, знаменитый музыкант, парализованный по пояс, а лечить нужно было пневмонию. он сказал хаусу, что люди женятся, потому что у них нет Этого. чего-то, мысли о чем просто не могут отпустить, даже если ты насильно станешь их прогонять; отсылки к чему видишь всюду без своего на то желания, будто весь мир толкает тебя к твоему истинному предназначению. к твоей зависимости. это делает людей гениями, но лишает остальных доступных радостей жизни. обычные люди собирают и тратят самого себя по миллионам кусочков. немного удовольствия там, чуток радости здесь, что-то интересное посередине. и отдают так же: поговорить с женой или мужем, поработать, заняться хобби. их жизнь может протекать увлекательно, сквозь их вены циркулирует энергия, но вся она имеет разную природу. а еще внутри у людей есть пустота, которую они заполняют этой энергией. для человека обычного пойдет энергия любая, в разных количествах, от разных вещей. она потихоньку суммируется, суммируется и превращается в счастье. а для гения существует один источник такой энергии. их Дело. остальное тоже имеет место быть, но это "остальное", вроде пива с коллегами или серфинга, не способно заполнить эту яму. гении либо счастливы полностью, наотмашь, когда у них есть Дело. либо не счастливы вообще. хаус тогда упомянул это мимоходом, обратив по пути в смешную шутку, но чейз знал — чувствовал — что за этим стояли куда более долгие размышления. возможно, неосознанные, но очень значимые. это был момент, когда он и для себя понял: в его жизни нет и не будет ничего, кроме Этого — кроме их дела. спасать утопающих вне зависимости от воли самих утопающих. нет ничего такого, на что чейз не был бы готов ради интересного дела. конечно, когда-то давно были и моральные устои, и желание уйти с работы было. завести интрижку. жениться. и даже завести ребенка. а потом он начал задерживаться на работе. сначала понемногу, просто чтобы дописать бумаги. несколько раз это приводило к нестыковкам в анализах, к новым выводам и решенным делам. он будил хауса посреди ночи не раз и не два, и, поразительно, хаус действительно приезжал, будто только и ждал, чтобы кто-то вздернул его посреди отвратительно тоскливого существования и дал что-то интересное, над чем можно подумать. для хауса не существовало графика, условностей и правил — и чейз довольно быстро начал замечать, как легко от них отказаться. иногда случались экстренные вызовы — и тогда они носились с этажа на этаж, перекрикивались на ходу, существовали в бешеном писке приборов и задыхающихся хрипах, рвоте, трясущихся конечностях и закатывающихся под дрожащие веки глазах. хаус резал горла, чейз рылся по ящикам в поиске необходимых лекарств, и только когда состояние пациента становилось относительно стабильным — ловили взгляды друг друга, пронзительные и живые, полные тайного душевного восторга, животворящей энергии. когда вызовы срочными не были, атмосфера менялась соответствующе. обычно это случалось, если роберт подолгу перебирал бумажки, не желая возвращаться домой, где удушающе скучно, одиноко и тоскливо, и находил что-нибудь интересно-любопытное, что ломало или восстанавливало теорию. номер хауса стоял на второй цифре быстрого набора. на первой никого не было. тот брал трубку почти сразу: — серьезно, тоже не спишь? хорошая ночка? — ночка отличная. знаете, почему? у миссис адлер в карточке значится непереносимость лактозы, и прошлый приступ посчитали анафилактическим шоком. угадайте, что она пила сегодня на обед- и хаус приезжал. раньше чейз думал: бессонница. и делать нечего. и потому что хаус — это хаус. теперь он знает, что он сидел там, случайно сопоставляя обед миссис адлер и данные в ее карточке, потому что он тоже хаус, метафорически говоря. они слонялись по тишине больницы под мерный однородный и приглушенный свет лаборатории, степенное мерцание лампочек и редкого одинокого сотрудника ночной смены, засыпающего на ходу. ждали результатов анализов. иногда сидели в переговорной, с двумя одинаковыми кружками с кофе; иногда — с одной. чейз садился на пол, опираясь о стеклянную стену, а хаус укладывался ему на колени головой и растягивался на полу. это было просто удобной позой. иногда хаус закидывал здоровую ногу на стол, а чейз падал рядом и просто засыпал лицом в тот же стол, если дело выпадало серьезное, а организм забирал свое. форман и кэмерон приходили утром. — вы что, провели тут всю ночь? — а ты что, не слушаешь сплетни? и потом хаус уходил куда-то — спать на диванчике в кабинете джеймса, смотреть телек в приемной или стебать пациентов в коридорах. в зависимости от настроения. а ночью они делили общую энергию. то единственное, что существовало в них, что делало обоих попросту живыми. то, что со сказочным отрывом стояло на первом месте в списке приоритетов; то, ради чего они жертвовали сном, едой, социальными связями и любыми сферами жизни. то, что делало их похожими друг на друга больше, чем на кого-либо и когда-либо, и одновременно то, что делало их разделившими одиночество гениями. новое дело.