музы и гении

если меня не ждут ни в одном доме — значит, я никого не пустил в душу. легкий ветерок проскальзывает по пустому помещению, и есть в этом что-то такое, от чего на глаза бегут жгущие веки слезы. никто не встречает этот внезапный порыв — он не может зацепиться ни за полу халата, ни растрепать засаленные после двух ночей без сна волосы, ни перемешать на столе какие-то бумаги. роберт чувствует, как что-то ревет и беснуется от этого в груди мерзким, ноющим чувством утраты и пройденных лет. прожитых лет. где-то за ребрами ворочается все никак не тухнущая надежда, что это все — фантом, бред, и сейчас он проснется где-нибудь на столе, отлепит от щеки листок с диаграммами, состроит хаусу лицо в духе "вы меня достали" и сбежит заниматься делами. но — увы. тут не пахнет кофе и работой, тут не душно от бесконечных разговоров, не закидано мусором все помещение. этой стерильной чистотой, которую оставили после себя уборщицы, и, в особенности, этим легким прохладным сквозняком, здесь ощущается смерть. гниющая в антисептике смерть. чейз делает несколько шагов, со злостью захлопнув дверь — лишь бы не ощущать ветра — и останавливается на том месте, где раньше стоял небольшой компьютерный стол. где-то здесь, перебегает его взгляд по полу, стояла доска — дайте волю и маркер, и он отметит даже крестики на полу. половиной метра далее, вспоминает роберт, были красные пятна крови. и нужен же был тогда хаусу старый ковер! теперь роберт даже понимает, зачем. понимает, когда фантомные пятна на полу снова сверкают этой мерзкой чистотой, и ему нечего сказать, ему нечего сделать — и от бессилия душа воет. он прикрывает глаза, подходя к окну. там ничего не меняется — все тот же пейзаж; только вот мир в голове все равно уже рухнул, мир похоронен где-то на городском кладбище. миру все равно — все равно и чейзу. есть такое понятие, как центр жизни. и ты дышишь чертовым кислородом, пока чертов центр функционирует так, как надо; ты любишь и веришь, ты предаешь и обманываешься, чувствуешь тоску, разочарование, боль, счастье, восхищение и любовь. и энергия, что движет тобой, бьется где-то рядом с сердцем, впускает с каждым вдохом в грудь весну, красит щеки легким румянцем и кружит голову покалывающим в кончиках пальцев счастьем. позволяет тебе жить. в полном смысле этого слова. и когда центр мира рушится — это раздирающая, тянущая тоска. это не боль предательства, не разочарование и не ненависть — это безразличие. твоя душа тоскует по своей точке опоры, душа воет и тонет в своей апатии. чувство опустошения сжигает изнутри все, выбивает из-под ног не то что почву, а весь чертов земной шар, и ты не знаешь в этом мире ничего, за что мог бы ухватиться, и не спасает даже осознание, что обманувшие доверившихся где-то горят на девятом круге — тебе плевать, тебя ест тоска до тех пор, пока не оставляет вечный холод и тьму. не страх и даже не жажду мести, а кое-что похуже. абсолютное ничего. и роберт хотел бы, молил бы бога или еще кого, бесноваться от ярости. разбить пару столов, надраться в хлам и кинуть бутылку в мертвый гранит надгробия — но. но его проклятое ничего даже не жжет — проклятое ничего существует, схватывая могильными путами его всего изнутри, и холодеющей душе нет дела до бьющегося в агонии сердца — и его задевает осколками разрушившегося мира. и вера полосует по душе шесть шрамов. ему бы приехать на могилу и разворотить там все к чертям, да рука не поднимается. хаус мертв, их дело мертво, команда мертва — и чертовы холод с безразличием изничтожают. чейз понимает, что у него не осталось абсолютно ничего, и нет никаких сил оглянуться назад. увы, он знает, что увидит, и нынешними крупицами льда из зрачков осквернять это вовсе не хочется. мир обрушился на голову, погребая его где-то под осколками. и его теплое чувство, тянущееся половину жизни за ним и за хаусом, тлеет где-то в глубине сердца. и вот бы сейчас чертовых спичек и канистру с керосином. чейз не знает, когда это началось, и не очень-то хочет разбираться. вся его жизнь была здесь — и всю жизнь с ним был один человек, и так, чертподери, бывает, что душа привязывается. легкая и мягкая улыбка тронула бы щеки — он бережно перелистывает в руках бесконечную киноленту. его волосы на кадре забавно подпрыгивают вслед за самим робертом, когда он пытается достать карту из рук хауса — они смеются, ребячась, и играют в догонялки по всему этажу. они делятся теплотой во взглядах, окутывающей пространство в зимнюю холодную ночь, и эта теплота позволяет им видеть друг в друге точку опоры, создает какой-то общий дом, куда хочется вернуться, сбежав от всего. дом, в первую очередь, как заботливо собранный букет самых приятных и нежных чувств, крупицы которых они собирали по бликам в глазах напротив. было ли это любовью? ну так а чем же еще? да и не только ей, усмехается роберт. вообще всем. они были друг для друга вообще всем — той константой, той опорой, которая всегда будет на месте, сколько бы ни рушилось твоего мира, какие бы обломки ни сваливались на душу — они оба могли знать, что в душе есть небольшой уголок тепла, и можно вдохнуть глубже, переплетая пальцы, и надеяться друг на друга. грегори хаус был его центром мира. а роберт чейз был центром мира грегори хауса, и поди разберись, что теперь с этим делать. и чейз с трудом закрывает глаза, обращаясь к богу с молитвой — просит, сам не осознавая, чего именно, и поднимается, окидывая последний раз кабинет взглядом. он уверен, что продолжит дело хауса. может быть, даже заведет подружку или еще какую глупость. однако, роберт знает, что жить без центра мира — это только существование. и он продолжит существовать, раз уж вселенная того желает, но но он знает, что как бы ни называли то, что будет ждать его после смерти центра мира — не жизнь. вот и все.