музы и гении

когда случается всякая херня, которая с ним происходит просто, мать ее, постоянно, чейзу обычно некуда идти — у него даже как-то не образовалось любимого бара или кофейни, где можно было бы долго изучать взглядом стену и слушать белый шум в голове. если плохо кэмерон, она предпочитает анализировать это или сама, или с психологом, или с лучшей подругой. чейз узнал, что у нее есть лучшая подруга, несколько лет назад, и прилично удивился, честно говоря. тогда он решил и сам хотя бы подружиться с кем-нибудь, но оставил это дело после нескольких не особо приятных попыток. сидеть напротив случайного собеседника, и видеть, насколько ему или ей не интересно слушать про его работу? нет, спасибо. форман в тяжелые для себя моменты ходил чернее тучи, срывался на всех подряд и напоминал хауса каждым жестом и словом — короче говоря, становился невыносимым абсолютно. со временем чейз заметил, что форман и кэмерон как-то научились видеть, когда другому плохо, и как-то неожиданно сплотились в небольшую ячейку общества. теперь, если выдавался особо паршивый день, а чейзу срочно нужно было найти кого-то из них, он шел на крышу — они обычно сидели там, играли в какую-нибудь нелепую игру и пили какао из термоса. а он, в общем-то, так и остался один. не то чтобы его это слишком сильно волновало. да и вообще не до этого было. единственное, что ему было в его работе просто непередаваемо тяжело переносить — это болеющие дети. если в карточке возраст пациента падал ниже восемнадцати-двадцати, то — особенно в первый год работы на хауса, когда он еще не понял, что тут каждый случай заранее практически безнадежен — чейза можно было записывать в список "эмоционально вовлеченных". во время дела он был предельно сосредоточен и профессионален, как будто был действительно взрослым, практически бесчувственным врачом, а не человеком, у которого сейчас разорвется надвое душа и все, что там прилагается. а потом, если у них ничего не получалось, он уходил в самый дальний угол принстон-плейнсборо и подавлял иррациональное желание наорать на хауса. или сорвать крестик с шеи и плюнуть богу в лицо. сейчас была примерно такая же ситуация. их пациентка, девочка, шестнадцать, таяла просто на глазах. они поставили ей диагноз, и даже, в целом, достаточно быстро — но это было все, что в их силах. придумать за несколько недель лекарство от неизлечимых болезней не получилось бы даже у хауса. хотя чейз пару раз съездил в лабораторию, где тестировали экспериментальное лечение, и посмешивал препараты, понимая бессмысленность своих действий. просто чтобы чем-то занять руки, пока в больнице умирала шестнадцатилетняя рита скиннер. сейчас, примерно в час ночи, он выходит из ее палаты; девочке остается примерно две недели. ему хочется побиться головой о стену от количества отчаяния, которое не дает дышать, которое стучит в голове с каждым миллилитром сдвинувшейся по сосудам крови, которое напрягает мышцы рук количеством желания сделать ну хоть что-нибудь. большинство врачей больницы уже разошлись по домам — в коридоре непривычно тихо, в лифте — непривычно пусто, и лампочки, освещающие дорогу до переговорной, горят тусклым желтоватым светом, кое-где мигая. он толкает стеклянную дверь с полузакрытыми глазами и проходит несколько шагов, прежде чем замечает хауса. он сидит в своем импровизированном кабинете на полу, вытянув вперед больную ногу и опираясь на стол; вокруг него все завалено книгами, журналами и пустыми упаковками чипсов. чейз думает пару секунд и двигается к нему. хаус поднимает на него глаза, когда роберт, прочистив себе дорогу, отодвигает кипу справочников и усаживается рядом, но ничего не говорит. здесь, рядом с замученным, уставшим хаусом, среди этого бардака, спокойнее. можно даже притвориться, что они действительно спасают жизни. хаус внезапно перемещает руку, лежавшую на колене, и кладет ее поверх тыльной стороны ладони чейза. и немного сжимает. роберт решает забить на все на свете и сползает вниз, облокачивая голову на чужое плечо, и отстраненно разглядывает его руку над своей в теплой полутьме. хаус слышит, как его сердце сбавляет количество ударов в минуту, а дыхание становится ровнее. спокойнее. — ты о ней думаешь. хаус на это заявление вздыхает. — и ты о ней думаешь. уже третий день не спишь и только и делаешь, что думаешь. прекращай, пока не начал ловить галлюны. чейз слабо ухмыляется. — возможно, уже ловлю. или ты тут действительно сидишь и беспокоишься о моем здоровом сне? — если я не могу спасти маленькую шестнадцатилетнюю девочку от болезни куру, которая превратит ее мозг в губку из-за тупых родителей, то, может, хотя бы спасу тебя от хронического недосыпания. роберт пораженно вскидывает на него взгляд, в котором возмущение мешается с недоверием. хаус уверенно смотрит ему в глаза несколько секунд, а потом дотягивается до мячика и швыряет его в противоположную стену свободной рукой. — я не хочу быть банальным, но никто ничего не мог сделать, ты же знаешь, — чейз очень странно себя чувствует, говоря хаусу что-то настолько клишированное и дурацкое, но при этом в нем просыпается глубокая необходимость убедить хауса в этом. просто потому что этот мужчина имеет право загоняться в своей жизни по поводу решительно всего, кроме лечения пациентов. — чейз, ну что такое, нормально же общались, — хаус говорит это немного насмешливо. и спокойно. абсолютно нетипично. он сомневается, что вообще когда-либо видел своего начальника в таком смешанном и скачущем настроении, хотя может с уверенностью сказать, что знает много разных хаусов в разных жизненных ситуациях. — ладно, ладно, — смеется роберт. поразительно, как хаус заставил его улыбнуться даже таким вечером, как этот. с удивлением он отмечает, что сам хаус тоже сбавил уровень нервозности. хаус внезапно поднимается, аккуратно обходя книги, насколько это получается с его ногой. — у меня дома валяются диски с тайнами смолвиля, — говорит он. — идешь? — и мы что, серьезно будем это смотреть? — чейз улыбается, поднимаясь вслед за ним и тоже перешагивая бардак на полу. — иду, конечно. они тоже как-то постепенно становятся ячейкой общества. потому что в следующий раз, когда ему хреново, чейз почему-то оказывается рядом с хаусом. и там, на синем диване, где хаус спихивает его тростью, чтобы чейз принес пива с кухни, и все завалено подушками, почему-то и правда хорошо.