Больше не будет больно и плохо

Снег хрустальными хлопьями покрывал землю, засыпая собою, казалось бы, все горечи и волнения. Жаль, что на деле ни черта это так не работает. Впрочем, у Гарри ситуация похожая — его горечи и волнения, кажется, покрыло что-то навроде пепла. И тоже изящно белого. Красиво, аккуратно и элитно, не правда ли? А на деле — выжженное поле, не больше. Поттеру нравилось окно в комнате, что ему выделили. Ему вообще все здесь нравилось настолько, насколько в принципе могло. Куда легче дышать оказалось без постоянного тянущего давления, без ожидания бессмысленных визитов «друзей», без навязчивых лекций профессоров. Здесь было ровно настолько хорошо, насколько вообще могло быть в его состоянии. Но что было самым удивительным — его и правда не трогали. То есть, вообще. Он открывал глаза, наблюдая за белым потолком — не противно белым, как в медкрыле, а как-то по-особенному эстетично. Щелчком пальцев мог позвать Динки, стоило лишь подумать о чем-либо. Впрочем, большую часть дня он и не думал толком. Окно из серых будней выделялось особенно. Было что-то… Живое в том, чтобы наблюдать за миром вот так, слегка свысока, изнутри, и безостановочно. Наблюдать за тем, как весна продолжает проигрывать затянувшейся зиме. Так же, как он продолжает проигрывать чему-то внутри. И все же Гарри был по-прежнему недоволен. Отправляясь к Волдеморту, он ожидал смерти. Ждал ее, жаждал всем нутром, потому что смерть от рук врага — нечто совершенно иное, чем от рук собственных. И все же вот он — живой и вроде как даже здоровый. Честно, Поттер и не уверен, когда вообще его бренное тельце было настолько целым, совершенно не помятым. — Синяки тебе идут, мальчишка. Тряхнуть головой, стремясь избавиться от наваждения, глаза зажмурить крепко-крепко и уши — руками — сильнее некуда. Так всегда. Так происходит всегда, оно всплывает само по себе, нежданно-негаданно, без всяких, казалось бы, триггеров. Просто так. Просто потому что есть, чему всплывать. Гарри ненавидит это до дрожи. Ему хочется ногтями разодрать кожу на голове, добраться до черепа и просто выскрести все это дерьмо. Но будто бы это возможно. Ногти цепляются за кожу невольно, как и всякий раз — без приказа со стороны разума. Просто потому что иначе никак. Иначе нельзя. Просто нельзя выдержать это тихо и мирно. — Веди себя тихо, Гарри, будь хорошим, очень хорошим, мальчик мой, ты же хочешь… Гарри ведет себя тихо. Он иначе и не умеет, с детства молчать научили, приучили, в подкорку вбили грубое «молчи» и «заткнись». Динки напоминает о себе, желая подать гостю ужин, а Поттер отмахивается вновь раздраженно, тарелку переворачивает, раскидывая еду по дорогому ковру. Динки старался, но как же Поттеру начхать. Еда порой ему просто омерзительна. Всегда, например. Нет, бывает все же, когда и не омерзительна. Тогда она просто не вызывает в нем совершенно никаких чувств. И тело свое, с костяшками торчащими, тоже чувств давно уже не вызывает… — Хрупкий, как баба… И ведь идёт. А перед глазами — ухмылка мерзкая, взгляд сальный, пальцы жирные во всех смыслах, едой заляпанные, и прямо накоженакоженакожена… Стук в дверь прерывает тяжелые мысли, отрывая от бессмысленного, глупого, болезненного. — Поттер? Тебя вызывают, — хриплое почти карканье, знать бы, кто это, да какая ему разница. Гарри не отвечает. А толку? Встает плавно, не торопясь, и к выходу направляется. Он нынче все делает медленно. Порою кажется, мир вообще весь как будто в замедленную съемку перешел. И одновременно с тем, оглядываясь назад, ощущаешь, будто время, напротив, шло ускоренно, так быстро пролетают месяца. Заезженная сцена, которая вновь и вновь начинается сначала, и ты вроде ждешь следующего кадра, а его нет, ведь сцена ограничена уже показанными, которые все повторяются и повторяются. И ты так засматриваешься, что не замечаешь, как пролетает время, хотя сцена сама такая чертовски медленная, что аж зубы сводит. Вот именно так и проходят его дни. И Поттеру бы хотеть хоть чем-то их разбавить, да только желаний нет никаких уж давно. Он и не помнит, когда в последний раз действительно хотел чего-то, помимо покоя. Да и покоя того хотелось не так чтобы сильно, раз он так долго ничего на этот счет не предпринимал. — Мой Лорд, — кланяется идеально, так, будто рожден был лишь кланяться. — Гарри, — протягивает шипяще; Реддл с таким голосом, да в своем троне кажется ирреальным, гротескным, но вместе с тем просто чертовски идеальным, — не поможешь нам немного? — Только скажите, мой Лорд, — опускается на колено — ничего в этой жизни нового, даже скучно как-то, не такого он от главного злодея века ожидал. Даже удивить того не вышло своей капитуляцией. Мужчина вдруг приближается резко, пальцами музыкальными подбородок чужой подхватывает и шепотом таким, что до мурашек пробирает: — Смотри на меня. Гарри не понимает. Гарри приказу следует, но ни черта не понимает. Ему следовать без вопросов привычно, и все же что-то внутри едва ощутимо дергается в желании спросить: «зачем», «с чего бы», «на черта». Жаль, дергается лишь на миг, тут же возвращая Поттера в привычное вязкое нечто. Его состояние чем-то напоминает забавную игрушку-слайм, что не так давно объявилась на маггловских рынках. Он тонет в этом «нечто», окруженный непроглядным со всех сторон, тонет в клетке без выхода. Кажется, было что-то подобное в какой-то из книг, совершенно случайно попавших в его руки во время жизни «там». В том месте, о котором вспоминать не хочется. В том месте, которое, он уверен, куда хуже даже подвалов местных. Потому что тут ты сразу в стране врага, тут ты знаешь, что ждать добра глупо, и напротив удивляешься приятно, добро это получая, а там… Там было… Как «там». Так, что и вспоминать не хочется. И все же вспоминается, как ни старайся забыть. Гарри смотрит в глаза вишневые и видит перед собой себя самого на пару лет младше. По-детски еще угловатого, с запавшими глазами, с тенями под ними, такого, каким был каждые летние каникулы, такого, каким старался себя не показывать вплоть до следующих каникул. Рука ведет отвратительно медленно, скользит по спине голой, покрытой рваными ранами от тяжелой пряжки дядиного ремня. Рука потная, толстая, липкая, такая омерзительная, что тошнит лишь от одной мысли о ней. — Работай усерднее, мальчишка, — звучит на выдохе, хрипло, с наслаждением. А Гарри задохнуться хочется, исчезнуть, раствориться, что угодно, лишь бы не ощущать эту мерзкую тяжесть на языке. — Мой Лорд, — очередной стук в дверь вновь отвлекает от мыслей. На этот раз это рвется к Реддлу очередной пёс по вызову. — А, Северус. Проходи, — удовлетворенно протягивает Повелитель, отпуская парня и возвращаясь к своему трону. Настроение у него отличное. Наблюдать за мальчишкой оказалось на удивление увлекательно, пусть тот и считает, что лишь спит, да и только. О, нет, пусть считает себя апатичным, гамма чувств на усталом лице каждый раз столь велика и разнообразна, что Тома почти что сносит подобно буре. Северус Снейп проходит уверенно, четко чеканит шаг, позволяя мантии развиваться за спиной подобно крыльям мрачного жнеца. Его рука не дрогнет, какой бы приказ он ни получил сегодня в очередной раз. Снейп Поттера не видит, тот стоит спиной, укрываемый мглой, скрываемый полумраком тронного зала, дышит медленно, совсем неслышно. Гарри не волновался, струны души его не задевались знакомым голосом, как стоял мраморной статуей, так и стоит, ожидая приказа. — Северус, мой дорогой друг, что нового в стане нашего любителя сладких мальчиков? От слов таких Поттера перекосило. Как и каждый раз, стоило заслышать чересчур слащавое «мальчик мой». Да, едва ли Дамблдор говорил это с каким-либо намеком, но неужели за свои года тот не понял, насколько двусмысленны эти слова? — Паника, мой Лорд. Уже неделю все заняты поисками пропавшего мальчишки, — о, сколько отвращения в голосе, это ли не искусство? — Правда, поисками безрезультатными. Никаких иных действий не предпринимают, лишь рыщут по всем закоулкам. — Понимаю. Что ж, нам это на руку. К слову, полагаю, самое время познакомить тебя с нашим новым коллегой. Как думаешь, мой дорогой? Повелитель обращается к Поттеру так всегда. Как угодно, только не по имени. И Гарри мог бы возмутиться, мог бы вякнуть чего против, да только не видел в этом ничего плохого. Голос Реддла, порой шипящий, порой завораживающий до мурашек, порой вкрадчивый до ужаса, совсем не отдавал той помесью дешевого бурбона, сигарилл, жира и мяты, омерзительной мяты, явно добавленной в виде леденцов в надежде не раздражать надоевшую жену запахом. Голос Реддла пах ночным лесом, приморским холодом и шиповником. Поттер не знает, почему именно такая комбинация, но так оно и было. Шиповником отдавало слегка, больше углубляясь во вкус тумана, росы и грозы. Вот таким был голос его Повелителя. И таким голосом никакое прозвище не казалось мерзким. Впрочем, слава Мерлину, «своим мальчиком» Том Поттера не называл. — Как вам будет угодно, мой Лорд. У Гарри же голос немного хриплый, отвыкший от разговоров, сравнимый с травяным сбором, имбирным печеньем и свежей, только скошенной травой. Он отдает лугом, немного хвоей и березовым соком. Северус поворачивается мгновенно, слегка плечом поводит в раздражении — а то как же, потенциального врага-то не заметить, и замирает в едва заметном изумлении. Явно не Поттера он ожидал увидеть. Нет, разумеется, он предполагал, что есть шанс попадания безмозглого мальчишки в руки темной стороны, но даже если так — увидеть его живым здесь казалось совершенно невозможным. Разве же не Реддл так мечтал уничтожить героя как можно скорее, как можно громче и ярче, чтобы криком на весь маг.мир? Но вот, поди ж ты, стоит, живой-живехонький, словно нет ничего более естественного, чем стоять в тронном зале Волдеморта, отзываясь на фривольное «дорогой мой». — Поттер?! — Добрый вечер, профессор Снейп.