Солнце

Время, проведённое взаперти, казалось Итэру похожим на тянущуюся резину. Не видя ничего и почти ничего не чувствуя, ему было тяжело ориентироваться. Тяжело было даже пытаться настроить внутренние часы. Это было невозможно. Было только два события, которые юноша ожидал, но которые так и оставались случайными, без привязки к чему-то. Приход Тартальи. У юноши почти не было связи с миром, у него было только два понятия, различающие его пребывание в тьме. Одиночество — где он блуждает по волнам своего сознания, не способный особо мыслить и чувствовать. И приход того, из-за кого это все и происходит. Самым мерзким для него казалось то, что эти приходы стали ему необходимы. Он ждал, когда этот извращенец придет, и боялся, когда тот уходил. Дело было не в личности Чайльда. Это просто было голодом. Итэр сейчас мог ощущать очень ограниченный спектр эмоций, но даже этот скудный запас крутился вокруг Тартальи. Вокруг виновника этого сумасшествия. Он мог чувствовать запахи: затхлый запах подвала и сырости, которые он ощущал большую часть времени, запах пота, крови. Запах Чайлда. Последний был самым приятным, но болезненным. Все они смешивались в один тошнотворный ком и оседали где-то в горле, наполняя и без того жалкое существование еще большим отвращением. Как будто в любую минуту из его кожи прольется черная слизь, вобравшая в себя весь негатив. Отвращение. Эту эмоцию в последнее время Итэр испытывал слишком часто. Противно и мерзко. Сидеть здесь. Ощущать свою беспомощность. Чувствовать смрад, который из этой комнаты для него никогда не выветрится, как бы похититель не старался. Слышать звон цепей при каждом, даже самом скудном движении. Но самое будоражащее, самое зловещее, это Тарталья. Все, что связано с ним. Этот безумец теперь стойко ассоциировался для юноши только с самыми неприятными вещами. Болью, отчаянием, стыдом. Мысли о нем отдавались дрожью в теле. В животе скручивало при звуках его шагов, а в сердце что-то надламливалось каждый раз, когда он пронзал исхудавшее тело разгоряченным членом. Юноша ломался, но с отчаянием отказывался это признавать. Итэр уже не мог этого выносить. Он бы сошёл с ума, если бы большую часть своего состояния не проводил в болезненном забвении, порожденном наркотиками. Как бы он ни боялся последствий, как бы не проклинал своего мучителя, но это…это лучше, чем биться в истерике в этой темноте. Лучше, чем если бы ему мерещились чудовища и монстры, которых нет. Есть только один. Тот, кто запер его здесь. Те препараты, из-за которых его шея вся была в мелкую крапинку, не позволяли много думать. Не давали здраво мыслить и целостно рассуждать. Искать возможности побега — тоже. Он чувствовал себя совершенно маленьким и абсолютно беспомощным. Все эмоции происходили лишь вспышками. Яркими, но мимолетными. Вот в глазах встают слезы, а тело отползает, когда Чайльд заходит в клетку. Итэр делает это неосознанно, просто не может себя контролировать. Им правят инстинкты, с пустой головой это было лучшим выходом. Волосы встают дыбом от чужих прикосновений. Они не сулят ничего хорошего, только болезненное ожидание худшего, но при этом ему это очень нужно. Необходимо. Ведь после первых мгновений этих касаний юноше становится…немного лучше. Потому что лучше так, чем не ощущать ничего. Как будто привычка. Ужасная и вредная, но…до дрожи нужная. Ведь больше ощущать было нечего. Слышать. Слышать что-то в кромешной тьме было почти жизненно необходимо, но ничего, абсолютно ничего не было в пределах досягаемости юноши, пока его не было рядом. Приходилось двигать цепями, пусть их звон юноше совсем не нравился и даже вселял панику. Вселял бы. Это пугало. Итэр понимал, что с каждым днем, с каждым часом проведенным здесь он все больше и больше ждет прихода этого больного. Ведь только он выделялся среди пустоты. Среди тьмы, беззвучия. Среди бездны, без выхода. Говорил. Его голос все еще вселяет ужас, наполняя тело юноши липкой субстанцией, оседающей где-то в позвоночнике. В голове все еще яркие крики о том, что нужно бежать. Но бежать не получается, и только этот голос еще существует в его жизни. Остальные медленно стираются из памяти. Ощущения. Трогать не получалось даже самого себя. Цепи, латексные варежки. Ему не оставили и шанса чувствовать свое собственное тело. Лишили себя. Это было практически сюрреалистичным. Итэр не поверил бы, если бы не оказался сам в таком положении. В его голове была картинка, где он смотрит на самого себя, словно со стороны. Как в фильмах, его разум рисовал комнату и его самого, как будто действительно видит свое тело с другого ракурса. Это пугало, стирало границу реальности. А Тарталья дарил пусть и болезненные, но все же прикосновения. Да, они вызывали дрожь от отвращения, заставляли ком в горле ощущаться более явственно, но возвращали в реальность. Выводили из глубокого омута. И все же, цена этого прояснения была велика. Прикосновения Чайльда приносили с собой много плохого. Больно кололи шею, оставляли раны и синяки. Входили в него грубо и неприятно, забирали остатки совести, заставляя кончить от самого мерзкого процесса, который Итэр ощущал в жизни. Но они были доказательством того, что он…жив. Еще жив. И у него есть шанс выбраться. Правда?

***

После снятия напряжения и очень короткого разговора Чайльд становится самым ласковым и нежным человеком на земле. Как ему самому это казалось. На его лице блуждает улыбка безумца: щеки краснеют дико, а глаза…боже, если бы кто-то увидел его глаза, никогда бы не захотел испытать этот взгляд на себе. А Итэр испытывал. Даже через маску чувствовал, как чёрные зрачки расширяются и блуждают по нему. Липкие, как слюна с его языка, эти ощущения отдавались по телу, заставляя дорожку слез становится более явственной. И Чайльд уже совершенно привычно слизывает его слезы, дико набрасываясь на беспомощного юношу. — Милый, милый, милый… — шепчет, даже не пытаясь сдержать того неправильного и дикого, что накрывает его с головой. А после, словно устав, целует аккуратно в щеку и встает. — Сейчас я принесу тебе поесть. Только не убегай, хорошо? Хаха, я шучу, малыш, конечно же ты меня не оставишь. — последние слова звучат зловеще. И вовсе не потому что Итэр до жути ненавидит их, но из-за голоса. Пронизанный холодом и решимостью, он действительно вселяет ужас. Щёлкает клетка, поворачивается замок. А за ним и второй. Глупо, учитывая, что Итэр даже встать не может, запирать его еще два раза, помимо цепей. Но Тарталье, видимо, так легче. Очень боится, что у него заберут его возлюбленного. В собственных мыслях безумца, юноша и сам не против остаться. В болезненной реальности беспомощный пленник слабо бьётся лбом о холодные прутья, пытаясь хоть как-то вернуть себе ясность ума и сбежать. Невыносимо. Плохо, плохо, плохо, плохо, плохо, плохо, ПЛОХО, ПЛОХО, КАК ЖЕ ЕМУ ПЛОХО Итэр даже после стараний Чайльда все же сходил с ума. Иначе как объяснить то, что он панически ждал его возвращения? Единственной весточки о том, что его сердце еще бьётся и происходящая реальность — не его страшный сон? Тарталья возвращается довольный и даже немного взбудораженный. Говорит что-то совсем весёлым голосом, Итэр все равно не вслушивается. Ему достаточно просто Слышать. Ненавистный и необходимый голос. — Ты совсем плохо ешь — грустно замечает тот, из-за кого под глазами у юноши мешки, а живот впал, делая его тонкий стан еще более болезненным и хрупким. — Мне это не нравится, Итэр. Нам нужно решить эту проблему. — в деревянной тарелке (для безопасности, конечно) теплая каша. Он снимает с юноши кляп, завороженно смотря на то, как тонкий язык облизывает потрескавшиеся губы. Почти сразу на его место ложится палец, поглаживающий их. Разминает, задумчиво смотря на искажённое страхом лицо. — Итэр, Итэр — вздыхает, обескуражено, слабо чмокает любимые губы, проводя уже собственным языком. Желая полностью слиться с любимым всеми возможными способами. На что получает слабый, наверно даже предупреждающий укус, хотя таковым его было назвать грубо. Слабый прикус зубов не причинял боли, скорее напротив, но Чайльду приходится побороть мурашки, прошедшие по затылку. Нужно его покормить. — Не глупи. Тебе нужно поесть. — на сей раз — строго и сердито. Он подставляет бутылку с водой к его рту. Сначала Итэр, забывшись, вытягивает язык и тянется к заветным каплям — он очень хотел пить. Но, после нескольких глотков (за которыми Тарталья тщательно наблюдал и контролировал), резко отстраняется, обливая себя прохладной жидкостью. Похититель на это цыкает. — Ну и что ты делаешь? — произносит недовольно, отставляя воду и жадно наблюдая за тем, как капельки проходят по покрытой мурашками коже. Спускаются медленно по шее, переходят на ключицы… Он машет головой, скидываю наваждение и вновь слабо улыбается. Ответа Чайльд и не надеялся услышать, но все же, вновь облизнув губы, Итэр завертел головой. — Не хочу…опять — голос его слабый и хриплый. Дрожащий, ему очень сложно говорить после стольких долгих часов молчания. Сложно связать предложения из-за ненавистного тумана в голове. Подтягивает ноги, как будто это поможет ему защититься от стыда и блуждающего по телу холода. Но щеки вновь стыдливо краснеют, плечи опять безвольно опускаются. А его лицо…прекрасное личико искажается в гримасе полного отчаяния. Тарталья сглатывает вязкую слюну, подавляя раздирающие его изнутри желание снять повязку и увидеть все это полностью: брови, вздернутые вверх, опущеные глаза…дрожащие ресницы… Сейчас он видел лишь трепет любимого тела, а губы…эти нежные губы не могли сомкнуться. — Боюсь…описаться…боюсь…не хочу… — он вжимает голову в плечи. Если бы не препараты, он ни за что бы так не сказал, но его разум был слаб, а воля…от нее почти ничего не осталось. А Тарталья, он…рад. Он расплывается в поистине кровожадной улыбке: он чувствует, очень скоро Итэр полностью подчинится ему. — Боже, малыш, вот что мне с тобой делать? — произносит деланно недовольно. Так говорят парочки, подшучивающие друг над другом. Чем они отличаются? На эти слова юноша лишь всхлипывает. — Не хочу… я не хочу…ууу… — вой выходит из приоткрытого рта, он вновь шмыгает носом. — Какой же ты очаровательный, солнце… — мужчина подползает ближе и аккуратно укладывает его на свою грудь, поглаживая по узкой спине, вздымающейся часто-часто от тихих, украдкой пролитых слез. Трется щекой о поблекшие, но все еще золотые волосы… Лицо Чайльда вновь искажается. Сначала недовольство, сжатые в полоску губы. А потом нежно отстраняет от себя хнычущего мальчишку. И все же, Его Итэр успокаивает одним видом. Тарталья улыбается и даже смеётся, взъерошивая чужие волосы. — Нет-нет, не пытайся меня отвлечь, котенок. Тебе нужно поесть, а приласкать я тебя могу и потом. К недовольству Чайльда, он отворачивается. Смыкает губы крепко, насколько только может. Но тот спускает все недовольство и улыбается легкомысленно, вновь смеясь. — Хочешь поиграть? — зловещий тон заставляет Итэра дернуться в сторону, когда его щеки крепко сжимают цепкие пальцы. — Нет нужды сопротивляться, мой хороший. Я все равно это сделаю. Каша оказывается во рту насильно — как бы юноша не сопротивлялся, цепкие пальцы не дают ему стиснуть зубы или выплюнуть нежеланную пищу. Тошнотный ком не даёт ничего, кроме неприятных ощущений. Приходится давиться, задыхаться и все же глотать, когда большая часть остается у Тартальи на руке. — Нет, так не пойдет. — задумчиво произносит, слизывая остатки со своей руки. Он берет ложку, оставляя в своем рту кашу, крепко сжимает чужие щеки и целует, проталкивая ее языком. На это Итэр слабо стонет и дёргается пуще прежнего. Да и, стоило его отстранить, тут же сплевывает все на пол. — Приятно, но так тоже не пойдет. Чайлд задумчиво смотрит на юношу, так отчаянно пытающегося отдышаться. На лице вновь появляется улыбка. — Итэр, как на счет сделки? — голос его — счастливый. Совсем не подходящий ни к месту, ни к времени. Итэр и эти слова пропустил мимо ушей. Он вообще сейчас был в очень плохом состоянии — лицо было испачкано, по подбородку капала слюна. Это было мерзко. ему было мерзко от себя. Какой же он…противный. Боже, и как только…как только Чайльд его…терпит… Подобные мысли пугали Итэра, но как же сложно было заставить их исчезнуть. Не обращая внимание на то, что его игнорируют, парень сел по турецки и сложил руки на груди. — Я сниму с тебя повязку. — с усмешкой произносит, видя, как тяжело дышащий юноша замирает, несмело поворачивая голову на голос. — Да-да, мой хороший, ты все правильно понял. Я сниму повязку. А ты, взамен, поешь. Ну как? Честная сделка? Итэр не верит. Но слушает. Настороженно, стараясь быть тихим, как мышь. И кивает. — Я…я… — вновь судорожно облизывает губы. — Я согласен…если снимешь… — повторяет, словно усомнившись в том, что действительно это услышит, не верит. Тарталью это даже расстраивает. Почему не верит? Разве не должно быть у влюблённых доверия друг к другу? Впрочем, сейчас важно все-таки не это. Вновь привычно Чайльд берет в руки покрасневшее от слез лицо. Его пальцы нежно, почти дразняще, уходят назад, где был ремешок от повязки. Чтобы Итэр не смог ее случайно снять. Он ведь не мог бы сделать это намеренно без его ведома, правда? Поддевает, после чего нежно поглаживает пальцами затылок. — Прикрой пока глаза, хорошо? — мурлычет, облизывая хрящик ушка. Итэру приходится крепко сжимать челюсть, чтобы не закричать от ужаса. Кляпа ведь нет, его ничего не сдерживает. Но он терпит сам, боясь спугнуть мимолетный шанс… Повязка уходит с глаз, оголяя впавшие от усталости глаза. Итэр слушается. Он сидит с закрытыми глазами, пока довольный Тарталья сидит перед ним, как ребенок, ожидающий чудо. — Давай, малыш, попробуй. — его голос буквально искрится. В этой новой их реальности, он будет первым, кого увидит Итэр. Юноша опускает голову. И медленно, словно боясь ослепнуть, открывает глаза. Смотрит на скрещенные руки и ноги человека, столь ему ненавистного. Они расплываются сквозь влагу слез, которую он сам убрать не может. На помощь приходит Тарталья. Он аккуратными движениями пальцев убирает лишнюю жидкость, улыбаясь такой улыбкой, что обжигала его похлеще полуденного солнца. Итэр, болезненный, бледный как труп, его глаза — почти мёртвые, блеклые, смотрели на обжигающее солнце, как утопающий смотрел на спасательный круг. А его рот послушно открывался, пока Чайльд с заботой кормил с ложечки своего возлюбленного. Все так, как и должно быть, верно? — Чайльд…я тебя умоляю…пожалуйста, я не выношу…этого… — тихо шепчет, когда каша в тарелке уже закончилась, на что получает еще одну, куда более жуткую улыбку. Или нет. Лицо Тартальи искажается недовольством: он сжимает челюсть и слегка наклоняет голову в бок, смотря на дрожащего юношу. На коже видны играющие прожилки, но он быстро берет себя в руки. — Глупый — на лице расцветает нежная улыбка, вот только ладонь до скрипа сжимает кожаную маску. Итэр с ужасом смотрит на то, как он приближается. Отползает, ровно так, пока клетка не упирается в спину, а цепи не натягиваются сильно. — Не надо, не надо, я больше так не скажу, пожалуйста, не надевай, нет, НЕТ, ПОЖАЛУЙСТА — юноша вертел бы головой. Отбивался бы ногами. Но он сейчас не было способен на это. Лишь слабо дергался, пытаясь сопротивляться, пока тяжёлая рука возвращала повязку на место. Он его покормил — и это самое главное. — Пожалуйста…пожалуйста… — все еще продолжает бездумно шептать, раздражая слух Чайльда. Нет, не это его любимый должен говорить. А потому и кляп быстро возвращается на место. — Вот и поговорили — расстроено вздыхает, упираясь спиной о прутья и усаживая на колени покачивающегося в нарастающей истерике юношу.