Солнце

Последние пару дней он стал совсем послушным и покладистым. Все же предложить ему эту маленькую сделку было очень хорошей идеей. Мало того, что мой мальчик теперь так жадно смотрел на меня (опустим тот момент, что больше не на кого, это не так важно), так и начинает кушать! Все более и более охотно принимает меня, мои прикосновения, ловит каждое слово, которое я говорю, а не пропускает их мимо, как часто делал раньше. От этого чувство превосходства и непреодолимое восхищение наполняли меня, надувая как воздушный шар. Я готов был взлететь. И все это благодаря тебе, Итэр! Все совсем не зря и он, делающий маленькие шаги мне на встречу, самое что ни на есть живое доказательство этому. Я помню, как увидел его впервые. Он был как солнце — яркое, тёплое, греющее всю землю собой, не жалея сил, но сдерживаясь, чтобы не спалить все дотла. Его волосы блестели как золото, улыбка сияла и, казалось, я мог бы увидеть ее за многие и многие километры вдали от него. Не то чтобы я собирался так далеко отходить от моего мальчика теперь. Добрый ко всем, с этим странным и нелогичным желанием помогать всем и каждому. Принимать всех и каждого. Знаешь, мне это совсем не подходит. Я эгоист, мой дорогой Итэр. Со временем то тепло, что ты дарил другим, оставляло на моем сердце шрамы. Так нельзя. Ты не должен быть добр ко всем, не должен улыбаться им, этим никчёмным созданиям! Они могут запятнать, испортить, запачкать тебя! Непростительно. Я не хочу этого допустить. Ну, я держу свое слово, правда, ха-ха! Ты ведь теперь здесь! Со мной! Совсем рядом и больше никто не посмеет обидеть тебя. Сказать что-то за твоей спиной, посмотреть косо. Нет, скоро все будет хорошо. Я помню наш с ним первый раз. Мой дорогой Итэр, иногда бывает так жаль, что он немного глупенький, но в тот раз это сыграло мне на пользу. Он ведь такой. Любопытный, с ужасным чувством справедливости. Лезет иногда, куда совсем не надо. Знал ли мой мальчик о том, что случится, когда так ярко улыбался мне? Когда выслушивал глупые разговоры, которыми я пытался отвлечь сам себя, когда протянул так по-детски и наивно карамельку. Он ведь и сам как карамель. Сладкая и ужасно мной желанная. Вот и в тот раз это послужило ему уроком, что нельзя никому доверять. Кроме меня, конечно же. Нельзя ничем интересоваться. Кроме того, что связано со мной. " У меня есть информация о том, что ты ищешь. " — такой глупый предлог, но он поверил. Пришел. Мялся, упираясь о кирпичную стену переулка. Смотрел на меня таким взглядом! Интерес ко мне несомненно прекрасен, но остальное, что было написано на его лице, мне пришлось не по нраву. Недоверие, сомнения. Разочарование. Что ж, наверное последним Итэр окончательно сорвал с меня какие-либо тормоза. Ослабить бдительность было легко. Я ведь и правда знал то, что ему было нужно, но какое это значение имеет теперь, когда мое солнце в моих руках и никогда от них не денется? Заговорить зубы, дать понять, что можно узнать больше. Подвести к машине, так незаметно припаркованной за стеной большого дома. Он ведь и не видел меня на машине — к университету я предпочитал приезжать на мотоцикле. Знал ли Итэр о том, что она у меня есть или просто не подумал об опасности? Уже не важно. Важно ощущение чужих тонких рук, что помещаются в одной моей. Его недоуменный взгляд и первые наивные попытки выбраться. Кирпичная стена за его спиной, запачкавшая персиковое худи рыжей стружкой и сыростью. Даже забавно, если подумать. Потом — страх. Помню, как он начал дёргаться, как рычал на меня, выплевывая угрозы. Тогда мой мальчик был колок на язык. Кажется, он успел проклянуть всех моих родственников до третьего колена. Пинался больно, ошеломленно так, очень красиво, смотря на то, как его руки оказываются замотаны скотчем. Он кричал, это было. Когда худое тело оказалось у меня на плече. Кажется, только тогда начал осознавать ситуацию. Но было поздно. Его пинки не смогли бы дезориентировать меня, а вот его ноги вполне закономерно были крепко согнуты и обвязаны несколькими широкими полосками скотча. О, потом передо мной проявилась самая прекрасная картина на свете, настолько, что я не удержался. Помню, как исказилось его лицо в гримасе то ли ужаса, то ли отвращения, когда я беззастенчиво сфоткал это на телефон. А что мне оставалось делать?! Он ведь такой красивый, безумно, а до того момента я и представить не мог его в таком уязвимом и от того невероятно притягательном виде! Я улыбался во все зубы. Краснел так, как будто температура моего тела была не меньше 40 градусов. Он лежал на заднем сидении моей машины и выглядел невероятно трогательно: раздвинутые с моей помощью ноги, злоба, так легко читаемая на лице (так и хотелось щёлкнуть его пальцем по лбу, чтобы не хмурился), дерганые движения тела. Он очень долго пытался освободить руки, связанные за спиной. Перекатывался с бока на бок, матеря меня сквозь сжатые зубы. Ох, а каким был его голос, когда он угрожал мне. Полный гнева и ненависти, но…мой малыш, я же прекрасно слышал твой страх. Видел его в бегающих по машине зрачках, в подрагиваний твоих коленок, скрытых за узкими джинсами. Помню, что он неплохо приложил меня своим лбом. Как смеялся дико, пока кровь шла из носа. Но, самое лучшее было в выражении твоего лица — ты был в шоке. От складочки меж бровей не осталось и следа, вместо этого они поползли вверх. И именно тогда случился наш первый поцелуй. Со вкусом крови, ему явно не понравился. Итэр так крепко тогда сомкнул зубы на моей губе, я думал что откусит. Яркой и резко пахнущей железом жидкости стало на порядок больше. Потом она была почти везде. Я укусил его первый раз, впиваясь как дикий зверь в кожу на шее. Признаться честно, это было в отместку. Мне совсем не хотелось отставать от своего золота, особенно по количеству отметок, оставленным нами друг-другу. Он тогда еще вскрикнул очень трогательно, умудрившись неплохо так ударить меня по животу коленом. Но мне это было не страшно и моя улыбка вселяла в тебя еще больший ужас. Укусов становилось все больше, я его не жалел, пусть это и было для нас впервые. Он не хотел со мной целоваться и взамен я целовал его тело: прикусывал самый кончик уха, проводил языком по красивому хрящу. Мои руки быстро залезли под толстовку, ощупывая мягкую грудь и нежный животик. " Прекрати, живо! Это отвратительно! Тебе самому от себя не мерзко?! Отпусти, сейчас же отпусти меня! " — его голос, говорящий такие вещи, несомненно, ранил. Но это было приемлемым испытанием, потому что награда была гораздо слаще. Твой голос предательски надламывался каждый раз, когда я оставлял кровавый цветок на твоей коже. Сначала проводил языком по шее, получая в ответ целый шквал проклятий. Затем прикусил, услышал, как дрогнули слова, разносившиеся из горла. Сжал зубы крепче, чтобы увидеть, как крепко жмурился мой мальчик. Как дрожали его губы и как заходился маленький аккуратный кадык. Проводил и по нему языком, заставляя его замереть — боялся, что укушу и там, но вместо этого руки до синяков сжали талию. Тогда я услышал скрип зубов. До чего же это было мило. Его сопротивление - это самое очаровательное действие, которое мне приходилось видеть. И тогда я, конечно, не сдержался. Одного, совершенно одного его тихого болезненного вскрика хватило, чтобы я сошёл с ума. Не зря ты тогда пытался сдержаться, малыш. Я помню, как мои руки сжали твои ягодицы. Как дико метнулся твой взгляд на меня, растерянный, не верящий. Наверно, тогда ты до последнего не верил, что это произойдёт. На это я тогда улыбнулся. Улыбнулся и разорвал твои джинсы в клочья, используя заранее спрятанный нож. Помню, как ты удивился и с каким ужасом ты смотрел на холодное оружие, боясь даже дернуться. Наверно, в тот миг окончательно понял серьёзность ситуации. Ты пытался. Я помню, как ты начал молить меня о пощаде вместо того, чтобы злиться. Помню, как задрожало в истерике твое тело, как ты запрыгал на сидении, пытаясь не дать мне трогать тебя. Но все это было глупо и пусто, малыш. Лишь зря потратил силы. Запыхался. Покраснел. Сдерживать себя стало невозможно. Тогда я совершил ошибку. Ты не дал мне нормально себя подготовить! Я пытался, черт тебя дери! До сих пор злюсь на тебя, мое солнце, что тогда ты так глупо и отчаянно сопротивлялся. Что бился плечами о меня, что начал плакать и просить остановиться, пока я, благородно держа себя в руках, старался растянуть тебя. Но все было бестолку. Ты прытко отстранялся от пальцев, до боли упираясь плечами в дверь машины. Даже согнутыми ногами умудрялся хорошенько так ударить меня. И я не выдержал! Разве можно меня за это винить! Мой мальчик, видел бы ты тогда свое лицо! Застывшее, как прекрасная маска. Первые вышедшие капли слез, вскинутая голова. Ты смотрел в потолок, словно увидел саму вселенную и кусал до крови свои губы. Нет, эту картину могу увидеть только я. И сейчас она бережно лежит в полках моей памяти, когда я смотрю на тебя сейчас — связанного и слепого, как котенка. Я жалею о том, что стал тогда двигаться. Что до беспамятства оставлял на тебе свои метки: поцарапал все тело, оставил на талии и бёдрах огромные синяки. Пометил своими зубами все, до чего дотянулся, даже щеки, получив за это заслуженный удар. Наша кровь смешивалась. Мы впервые стали едиными. И когда я кончил, ты, так отчаянно сдерживающий себя от крика, потерял сознание, оставив меня наслаждаться нашим воссоединением самостоятельно. Знаешь, я виноват в том, что совершенно тогда не думал о твоем удовольствии. Даже не пытался сделать приятно тебе…но я исправился сейчас, видишь? И ты ведь сам потерял сознание, правда?.. Но я не обижаюсь на тебя, мой мальчик! Все это осталось в прошлом. Теперь же он стал очень послушным. Думаю, его за это обязательно нужно вознаградить.

***

В подвале уже привычно раздаётся позвякивание ключей, Тарталью они уже давно не смущают. Ему очень даже нравится, как вздрагивает его пленник, так трогательно поворачивающий на него голову. Раньше он от него отползал, желая оказаться как можно дальше от своего похитителя. Но теперь, когда Чайльд пошел навстречу, Итэр отчаянно ждал тех коротких моментов прозрения. Это стало для него почти наркотиком, который может дать только тот, кто и лишил его этого счастья. И его похититель наслаждается. Улыбается ярко, нежно перебирая пальцами грязные волосы сквозь прутья клетки. — Я здесь, мой мальчик. Ты скучал? Я - очень. — он проводил здесь все свое свободное время, какое только мог, но все равно не мог насытиться. Впрочем, сейчас они могли себе позволить быть наедине чуть подольше. Прутья клетки противно скрипнули, Итэр весь подобрался и слабо промычал в кляп. Что-то Чайльд не спешил и юноша успел испугаться. Неужели сегодня с него не снимут повязку? Если бы не наркотик, введенный еще утром, он бы начал паниковать. Но сейчас сознание было в тумане и все, что он мог, это подползти еще ближе, несмело, боясь столкнуться. И Тарталья доволен этим прогрессом. Сейчас все совсем иначе, чем было даже неделю назад, не говоря уже о начале их воссоединения. Однако, сегодня у него были свои планы. — Ты был очень хорошим мальчиком, Итэр. Я решил, что ты заслужил от меня награду. — слышится всполох ткани, очень непривычный звук для этого места. Затем глухой звук расставляемой на ткани то ли посуды, то ли чего-то еще, юноша толком не мог понять. Он слушал жадно, восполняя свое сенсорное голодание, впитывая абсолютно любую информацию о мире, которую мог получить. Вкусный запах. Блондин даже удивился: Тарталья не без удовольствия видел, как его мальчик склонился чуть вперед и принюхался, пока его лицо выражало уже не страх, а настоящий, незапятнанный недоверием интерес. Он аккуратно гладит чужую щеку — Итэр сразу подается вперед, надеясь на то, что сейчас с него все снимут. Но он, конечно, воспринимает это иначе: тянется вперед, легко чмокая его в кляп, на что юноша дёргается. Но терпит. Не отстраняется, чтобы не терять тех крохотных шансов на свободу. И, довольный таким поведением, Чайльд снимает кляп. — Подожди секунду — слышится звук зажегшейся спички, после чего похититель хорошенько натягивает цепи, не давая Итэру подползти к источнику огня. Лишь после повязка с его глаз падает, предоставляя взору то, что сделал Чайльд. — Та-дааа. Вот мой маленький подарок тебе. — Итэр видит большое и плотное одеяло, в которое ему, прозябающему в холоде неизвестно сколько, очень захотелось завернуться. Рядом была расстелена пеленка, на которую лег толстый плед. И уже на ней стояло две свечи и небольшая корзинка. Итэр смотрел и не мог поверить. Этот псих…какие вообще мысли в его чёртовой голове? Он бы разозлился. Вспылил от гнева, наорал бы на Чайльда, но… Отсутвующий и почти мертвый взгляд Итэра меняется, когда он чувствует запах зажженной спички. Когда глаза ловят весело мерцающие огоньки. К нему медленно подходят, не отвлекая от подарка и садятся рядом, на колени, крепко прижимая к груди. — Вот видишь, мой хороший. Тебе всего-лишь нужно меня слушать. И я сделаю тебе хорошо. Обещаю. — сказав это, он, скрепя сердце, отстраняется и открывает корзинку, аккуратно расставляя все на плед. Тарелка с клубникой, свежий, еще пышущий жаром нарезанный хлеб, тёплый суп с кусочками овощей. Не каша, которой его кормили, не вода. Сейчас Тарталья хотел верить, что мальчик не совершит глупостей. И Итэр действительно не хотел все испортить. Он испугался. Искренне испугался, что разозлит и расстроит Чайльда, что тот соберёт все, что принес и уйдет. Но он лишь ласково помогает сесть на плед, крепя цепи за спиной. Осторожно накрывает острые коленки одеялом. И сам садится рядом, улыбаясь так нежно, что юноше хочется просто…поддаться. Сыграть в эту глупую обидную игру, сделать вид, что это романтический ужин, а не праздник на его костях. Тарталья правда старается. Болтает о чем-то обобщенном, давая изнеможденному пленнику хоть какие-то вести из мира. Кормит его, наслаждаясь видом Итэра, который, наконец, ест с аппетитом и сам тянется к очередной ложке или ломтику хлеба. Открывает свой рот так ненавязчиво, но так возбуждающе. Чайльд закрывает глаза. Он не может позволить себе сорваться прямо сейчас — это будет кощунством и жестокостью. Поэтому все, что он себе позволяет, это поцеловать свое солнце после того, как тот съел пол тарелки клубники. Страстно, не встречая сопротивления, зарываясь цепкой рукой в застывшего пленника. Лишь тихий всхлип заставляет прийти в себя и отстраниться. Улыбнуться неловко, нет ничего страшного в том, что влюблённый забылся, правда? — А теперь к главному подарку — нежно шепчет, целуя Итэра в висок. Тарталья вытаскивает из корзины маленькую коробочку. — Сейчас я сниму варежки. — предупреждает, исполняя то, о чем сказал, нежно поглаживая кожу ладоней. Откладывает их, ослабляет цепи, позволяя Итэру свести руки перед собой, но свечи убирает подальше, чтобы не создать опасных ситуаций. — Вот. — с улыбкой протягивает, аккуратно вкладывая в руки и сам сжимает их снизу, помогая не уронить. Юноша смотрит, не понимая. Руки его слабы, он почти не может шевелить пальцами. А потому и открыть странный подарок не получается. Тарталья садится рядом, усаживает меж своих ног свое солнце и осторожно помогает открыть коробочку, чтобы увидеть миниатюрную музыкальную шкатулку. — Я сделал ее на заказ. Сломать не получиться и пораниться тоже. Надеюсь, ты это оценишь, Итэр. — мурлычет прямо на ухо ласково, помогая дрожащими пальцами провернуть заводной ключик. Мягкая мелодия оттолкнулась от стен, будоража сознание юноши. Он замирает, как призрак, руки его заходятся в ужасной дрожи: лишь широкие ладони Тартальи не дают ему уронить подарок. Но он и стал причиной паники и подступающей истерики. Ведь каменный стояк упирался ему в бедра, а одна из рук, прижимающих его крепко к себе, уже спустилась под шорты к паху. Итэр округлившимися глазами смотрит перед собой, кусает искусанные губы и крепко цепляется за шкатулку. Тарталья все-таки не выдержал.

***

Он пытался. Правда пытался. Держал в голове то, что его мальчик совсем устал, что сейчас его решением было сделать Итэру приятно. Порадовать его, похвалить за послушание. Показать, что все может быть гораздо лучше, если тот просто будет слушаться. И сам же своими руками все портит. Тарталья просто не смог сдержать своего возбуждения. Да и разве возможно это, когда у его мальчика, у его прекрасного солнца, пусть и на жалкие крохи времени, но появляются искры в глазах? Не смог и этому нет оправдания. Приходится принять себя таким, мудаком и обманщиком, но до жути возбужденным и влюблённым. Это все оправдывает, да? Одна рука уже во всю хозяйничает под шортами. Теперь он каждый раз старается сделать приятно не только себе, но и Итэру. Чужая дрожь воспринимается не как истерика и попытка уйти от реальности, а как реакция на его ласку. Это, несомненно, заводит его еще сильнее и крепче. Тарталья трется тазом о ягодицы юноши, пока рука активно начинает гладить его член. Большой палец с силой давит на головку, заставляя Итэра чуть согнуться и промычать что-то невнятно. Вместо отчаянного «Не надо», Чайльд обманчиво слышит «Давай.» Обманывая самого себя, теряя грань между реальностью и своими грязными фантазиями, в которых Итэр хочет все то, что происходит с ним. Влажные поцелуи проходят по шее. И его мальчик, конечно, стонет от удовольствия, а не тихо шепчет мольбы остановиться. Наскоро облизав пальцы, Тарталья беззастенчиво входит ими в опухшее колечко, заставив юношу чуть ли не подпрыгнуть. «Это он толкается мне в руку» — думает возбужденый похититель. Он уже привык разрабатывать своего возлюбленного. Привык проводить пальцами по стенкам в поисках простаты и придерживать Итэра, хнычущего, конечно, от чистого удовольствия. Но уже не уделяет этому много времени. Не успевает юноша хоть чуть-чуть привыкнуть, как его грубо толкают на пол. Чайльд не может себя сдерживать. Цепи натягиваются, но он заботливо придерживает своего возлюбленного под грудь. У него нет возможности встать и ослабить цепи. Сейчас не время останавливаться. Чайльд крепко прижимает его к себе. Вторая рука активно издаёт пошлый, хлюпающий звук. Она вся в смазке: он лишь несколько раз провел ей по своему члену, чтобы облегчить маструбацию Итэра, но теперь там было ужасно влажно. И не важно, что юноша отчаянно кусал губы, чтобы не кричать от ужаса. А потом от боли, когда в него входят одним грубым толчком. Несчастный пленник только и может что стонать прерывисто, не выдерживая особенно болезненных и глубоких толчков, вдыхать судорожно, скуля и роняя слезы и капельки пота на пол. А Чайльд наслаждается. Своей властью. Своими безграничными возможностями. Он и не думает, что собственное возбуждение, полученное рукой Тартальи, вызывает у Итэра боль. Тот слишком активен. Слишком груб. Слишком…эгоистичен. И ему действительно плевать. Ему ведь самому приятно! До звездочек у глаз, до дрожи внизу живота, до зубов на чужой шее, до пальцев, крепко смыкающих чужой член, так и не давая ему кончить. До синяков, оставленных его же пальцами на мальчишеской груди, до грубых рваных толчков, заставляющих Итэра скулить и выгибаться, тихо роняя слезы. До смеха, раздающегося по комнате и собственных стонов, перекрывающих чужой скулеж. — Боже…ах… Итэр. — улыбается, влажно чмокая выпирающий шейный позвонок. — Какой же ты…ммм… — не замечает, что его мальчик уже вообще не соображает, что его тело безвольно висит на цепях, а влажная дрочка не возбуждает мягкий член. — Великолепный. Ты мой. Мой и только мой. Финал, как обычно, вызывает экстаз не только физический, но и психологический. По-другому и быть не может, когда кончаешь в Итэра. Когда заполняешь его собой, пропитываешь собой. Заставляешь принять и слиться воедино. В этом и есть высшее счастье для Чайльда.

***

Юноша пришел в себя на полу. Все ниже живота горело огнем, руки были сильно натянуты за спиной цепями, лишь ладони, обнимающие его под грудью не дали вывихнуть плечи. Опять было больно. Опять каждая клеточка тела была искусана, сдавлена, поцарапана. Бледный, безмолвный. Итэр слабо радовался хотя бы тому, что Тарталья не вернул кляп и повязку. Плевать, что по бёдрам стекает сперма. Плевать, что Чайльд помог ему лечь на плед и нежно укрыл одеялом, ложась рядом. Плевать, что как ни в чем не бывало, тот сейчас поглаживал его по груди, прижимался носом к острым лопаткам, заставляя лечь на его же руку вместо подушки. Итэр потеряно тянется к отброшенной шкатулке. Почти деревянными пальцами хватается за нее и притягивает ближе. Его тело пронзает ужасная дрожь, пальцы отказываются слушаться, но он все крутит и крутит, и крутит, заставляя мелодию разноситься по-всему подвалу. — Я рад, что тебе нравится, малыш. — Чайльд мурлычет на маленькое ушко, а внутри Итэра что-то с треском ломается, оседая где-то внизу. Он беспомощно смотрит на шкатулку, словно она могла бы стать его спасением. Прижимает ее к себе крепко, жмурится, поджимая ноги. Когда это уже закончится?