Солнце

Да, сделать ему сюрприз было очень хорошей идеей. Однако, я не учёл одного факта — мне совсем не хотелось отпускать его так скоро. Ведь Итэр только…только начал проявлять ко мне интерес. Только проникся тем, что лишь я являюсь в его жизни весомой фигурой, что лишь я преподношу ему что-то новое, что-то необходимое. Я, и только я забочусь о нем. Прошло так много времени, но мой малыш только сейчас в должной мере начал это понимать. И следовало закрепить результат. — С этого дня я буду надевать тебе повязку только пока буду уходить в университет. И, вернувшись, буду снимать ее на ночь. Надеюсь, ты понимаешь, какая это привилегия. — слова, сказанные мной веселым тоном, казалось, воодушевили его. И знал бы он, каких сил мне это стоило. Но теперь у Итэра были привилегии и я не имел права лишать его их лишь по глупой прихоти и нежелании терять и толику контроля. Нет, следует поступить куда более умным способом. Я же не смогу его вечность держать слепым, это было бы расточительством — такие прелестные глаза, подобные золоту, не должны прозябать во тьме. Так все и встало на круги своя. Ночью я оставлял включённым ночник, заботливо поставленным мной за прутьями клетки. Лучше уж так, чем переживать о том, что мое солнце поранится. На ночь цепи ослаблялись и варежки снимались. Даже такой элемент доверия давался мне с трудом, но я был дома. А значит мог за всем следить. Итэр все равно не знал счета времени, да и я не спешил ему в этом помогать. Иногда приходилось врать: в те дни, когда выпадала грязная работенка, занимающая почти весь день, он так и ждал меня в повязке, наверняка гадая, от чего же день длится так долго. Извини, Итэр, я такой ублюдок и лжец. Но ничего не могу с собой поделать. Справедливости ради, я сдерживал свои обещания во время обычных дней. И пусть почти каждое утро я заставал его печальным, это стоило того, чтобы увидеть мое солнце счастливым вечером. Однако, даже такого подонка как я не могло не беспокоить его состояние. Каждый раз, вставая рано утром, чтобы провести побольше времени с ним, я заставал одну и ту же картину. С тех пор, как его руки освободились на ночь, он все пытался восполнить тактильность. И двигал ключ шкатулки. Не замечая меня. Сидел, как приведение, укутавшись в одеяло по самую шею. Неподвижно, буравя взглядом ночник. Что же ты видишь в нем, солнце? И крутил. Крутил, крутил, крутил. Мелодия отражалась от стен подвала, делая происходящее каким-то более тоскливым. А его еще более уязвимым. И если в первый раз я был рад, что тебе понравилось, потом начал беспокоиться, стоя некоторое время у решёток (ты ведь даже не видел меня!), то потом я и вовсе начал жалеть, что подарил ее тебе. Все чаще губы сжимались в тонкую полоску, а ладони крепко обхватывали решётку. Я хотел ее растоптать. Пройтись ногой, разломать на части и выбросить. А еще лучше сжечь каждый кусочек. Но не на его глазах. Помимо злости я испытывал…печаль. Мне было жаль. Жаль свое солнце, которое так хваталось за такие вещи. Подаренные мной вещи. И, прижимаясь лбом к решётке и наблюдая за своим мальчиком, я, наверно, испытывал сожаление. Может, у нас могло бы сложиться все по-другому. И он бы не был так несчастен, не сидел бы сейчас, бледный как простыня, смотря на ночник. И я мог бы бесконечно говорить о любви, не получая от него страха. Однако, все эти мысли и ненужная тоска меркли перед вечером. Повязку он принимал уже почти послушно. Как и наркотик, доза которого была сильно снижена. Я решил начать твою реабилитацию, мой мальчик. И начнётся она с таких мелочей. И знаешь, я даже откажусь от того, что ждало меня каждый вечер. Позже. Я не могу так просто оставить это, мой дорогой мальчик. Возвращаться домой, в подвал, не к призрачному и почти спящему Итэру. Нет. К совсем другому. К Итэру, жаждущему меня. Ох, знал бы он, как накатывает на меня возбуждение каждый раз, когда слепой и беспомощный он поворачивается на звук моих шагов. Когда подползает ближе к прутьям и прижимается к ним, словно надеется, что я сниму с него повязку раньше. Как сам, самостоятельно подползает ко мне и уже без того страха, что был раньше, толкается лбом мне в плечо. И трется. И я вижу эту великолепную картину перед собой. Мне плевать, что он всегда дрожит как осиновый лист! Это ведь не от отчаяния и не от отвращения, правда? Мне плевать, что он делает это лишь для того, чтобы я быстрее снял повязку! Что трется об меня, чтобы задобрить, что вовсе не руку в волосах он желает ощутить каждый раз, толкаясь лбом в мою ладонь. Это все не важно. Это все меркнет. Каждый раз, своим новым взглядом, ты смотришь на меня. И знаешь, я вижу, как твой взгляд меняется. За это время многое поменялось. Злость сменилась тоской и безысходностью. Печаль сменилась полной апатией и ненавистной мне пустотой в глазах. А сейчас мое солнце перерождалось. Он вновь оживал, как феникс, вышедший из пепла, на огнях его прошлого выходил новый, совершенный Итэр. Ведь на руинах начала проявляться привязанность. Он, наверно, и сам не понял, когда стал толкаться в руку не только из собственных целей, но и с желанием ощутить мою ладонь и мои прикосновения. Ласковые, я никогда не скупился на нежность для своего счастья. И пусть в постели у нас все еще стоит мёртвая точка, во всем остальном произошёл огромный скачок. Ты сам прижимаешься ко мне, ища тёплых прикосновений. Уже не пытаешься отстраниться, когда я помогаю тебе сходить в туалет, пусть и все еще так мило краснеешь каждый раз, когда я направляю твой член. Как будто я не касался его множество раз до этого. Но кое-что все же выбилось за рамки. Ты…ты позволил мне дать тебе кончить. Своими руками. А я был настолько вдохновлён, что даже не стал брать тебя. Стало ли это новым связующим звеном между нами? Наверное да. Ты был таким неловким. У тебя встал от обычных моих прикосновений, а я ведь даже и не думал о том, чтобы соединять наши тела в тот день. Ей богу, я был похож на ребёнка в магазине игрушек. Я жадно хотел увидеть и потрогать все. Заметив твою реакцию, то, как наивно и мило ты прикрывал свой член одеялом и отводил глаза, крепче прижимаясь к моей груди, то, как ты краснел и подрагивал, кусая губы, даже то, как ты сводил ноги, я даже растерялся. Сначала не понял. Но стоило только ладони скользнуть ниже по твоему животику и все встало на свои места. Ты всхлипнул, но уже не от боли. Сжался, но уже не от страха. А я боялся все испортить. Это был первый раз, когда я не стал кусать тебя. Да и смысл: все твое тело носило доказательства моей любви, кажется, ни одного места не осталось непомеченным. Нет, я все делал по-другому. По нормальному. Как нужно. Лёгкими и очень аккуратными поцелуями проводил по нежной шее. Скорее даже гладил губами, больше щекоча чувствительную кожу. Поглаживал легонько животик, медленно сползая вниз. Сначала его реакция все же заставила задуматься — Итэр сильно сжимал ноги и дрожал. Может, я опять ошибся? Придумал себе то, чего нет? Но сомнения ушли, стоило услышать тихий стон, так предательски вышедший из плотно сомкнутых губ. Он был совсем не таким, как раньше. Ты не плакал. Не просил остановиться. И это не было моим самовнушением. Да, я прекрасно знаю, что вру сам себе. Но не в этот раз. Ему…правда нравилось. Пусть он и пытался это скрыть. Моя рука все же ложится на член и начинает мягко поглаживать. Всегда заготовленная смазка льётся сверху, но я не спешу. Сначала просто глажу широкой ладонью: медленно проводя вверх и вниз, почти дразня, пока вторая рука успокаивающе поглаживает живот. Начавшиеся зачатки сопротивления, вызванные боязнью того, что произойдёт позже, купируются одной фразой. — Я не буду…заходить дальше. Обещаю. — то, что сказано вслух мной выполняется беспрекословно. Я хочу, чтобы Итэр мне доверял, пусть я и лжец. Хочу, чтобы он понимал: сказанные мной вслух слова имеют вес гораздо больше чем обещания, данные самому себе. Может, мой мальчик научится просить меня проговаривать их. И я не смогу ему отказать… В любом случае, пусть и не сразу, но он успокаивается. Поддаётся. И тот момент, когда он неуверенно, но все же слегка раздвигает свои ноги, кажется мне особенно трепетным и доверительным. Пока Итэр цеплялся своими пальцами мне в руку, что обнимала его, пока сдерживал слабые, но такие приятные слуху стоны, на моих глазах навернулись слезы. А улыбка была до ушей. Как же я счастлив, Итэр. Он начал принимать меня. Наконец-то начал принимать меня. Рука начинает дрожать, но это не мешает мне сжать его пенис чуть крепче, начиная уже не гладить, а полноценно мастурбировать. Все так же нежно, следя за тем, как он толкается мне в ладонь, как активно из красной головки выходят капли предэякулята. Как поджимаются пальчики на его ногах и как лодыжки упираются в пол, пока таз движется мне навстречу. Боже, как же это восхитительно! Как же он прекрасен, мой ангел, мое солнце! Мой Итэр! Перестав, к его разочарованному вздоху (о боги, как же сложно мне было не поддаться ему), начинаю поглаживать большим пальцем головку. Спускаюсь ниже, перебирая в пальцах аккуратные яички, а потом, дав ему небольшую передышку, продолжаю. И он не сдерживается. Падает головой мне на грудь, жмурится, а мне так нравится смотреть на его лицо. Красное, покрытое капельками пота, которые я тут же по возможности сцеловываю. А он кончает, наконец, дав волю себе и своим желаниям. Я мог бы сказать, что они грязные, но это не так. Нет ничего страшного и стыдного в возбуждении, мой мальчик. И все же, как приятно смотреть на твое лицо, когда я слизываю каждую капельку спермы со своей ладони. Оно больше не искажается в гримасе. Ты просто отворачиваешься. Все еще неприятно, но ты готов потерпеть. Тем более, что на сей раз ты и правда хотел. Я крепко прижимаю тебя к себе, тихо смеясь и украдкой вытирая слезы. — Я люблю тебя, Итэр. Пусть ты и молчишь, но я знаю — ты готов к моей любви гораздо сильнее, чем это было раньше.