Солнце

В полумраке комнаты силуэты двух сидящих в ней людей казались весьма загадочным и в глазах смотрящего могли бы вызвать самые разнообразные чувства. Если не видеть железные прутья и крепкие цепи, в голове возник бы образ двух влюблённых, воркующих и не замечающих ничего вокруг. Если видеть взгляд одного из них, эти мысли быстро бы перекочевали в иное русло и заставили бы заподозрить скорое совершение преступления. Но если увидеть отчаянный трепет, с которым Итэр искал ласки, можно было понять — конец близок и до него осталось лишь пару широких шагов. Тарталья не мог сдержать собственного удовольствия и вдоволь наслаждался плодами своих трудов: мальчик сам, без его прикосновений и просьб, неловко уткнулся в широкую грудь, пачкая слюной из кляпа рубашку и брюки. И, чего греха таить, он не брезговал этим воспользоваться, тем более что именно этого Чайльд так страшно желал. Послушания. Рвение до его прикосновений. Как же это было восхитительно… На сей раз Итэр не спешит тереться повязкой о чужую руку, чтобы ее сняли. Он, от чего-то, уже не боится, что обещание не сдержут. Понимает, что ее вот-вот уберут и он вновь сможет видеть этот сводящий с ума ласковый взгляд и нежную улыбку, покрывающую лицо Чайльда всякий раз, когда он видит свое сокровище таким послушным. Вместо того, чтобы пройтись лбом по чужому плечу и попасть макушкой в всегда раскрытую и готовую принять его волосы ладонь, юноша, словно кот, только неловкий, опускается ниже, ложась грудью на вытянутые ноги Чайльда. Ткнуться в готовую ладонь он может всегда. Это было почти железным правилом — Тарталья остро реагировал на любой поиск Итэром ласки или простых прикосновений. Он всегда удовлетворял его потребность в тактильности и общении, никогда не оставляя свое солнце в беспомощной жажде. По крайней мере, когда был рядом. Напротив, ему хотелось заполнить каждый миг их единения нежностью, накопившейся за день. Показать своему мальчику, что даже вне этих железных прутьев всегда думает о нем. И только о нем. Юноша и впрямь напоминает кота. Укладывается так неловко, повернув голову туда, где, как он думал, расположены глаза Чайльда. Даже сквозь темень ища его взгляда. И замирает, подперев скованные руки под себя, чтобы цепи не впивались больно в кожу. А это значило, что он не собирается менять позу сразу. Если бы не повязка, Итэр увидел бы чужое замешательство. Увидел бы руки, закрывающие заходящиеся в дикой улыбке губы, жадный взгляд, блуждающий по всему его телу и не пропускающий ни единого изгиба. Знал бы, что дрожащая рука медленно отнимется ото рта, проведёт по грязным волосам, убрав выпавшие из косы пряди за ухо. Тарталья мыл их, но не часто, чтобы не создавать пространства болезням. Ему все же было на это все равно и лишь чувство такта и желание ощутить мягкость чужих волос не давали ему совсем уж запускать это дело. Слышится щелчок, он медленно снимает повязку, а за ней и кляп, с замиранием сердца ожидая того, что будет дальше. Ему было значительно все равно, что от слюней его мальчика на штанах расползалось пятно. Будь воля его желаниям, он бы так и оставил Итэра, но тот вел себя хорошо, даже очень, а Тарталья свои обещания выполнял. Сказанные вслух, конечно. Сейчас было интересно другое. Отстраниться ли его солнце, получив желаемое? Окинет ли его гневным или пустым взглядом? Подумает ли, что это лишь ошибка, спонтанность, сделанная сквозь брешь в сознании? Но нет. Пока Тарталья тянется к латексным варежкам, юноша остается на месте. Он чувствует, как мальчишка чуть движет головой, наблюдая за чужими руками, но ничего не предпринимает. И даже когда пальцы вновь способны шевелиться, он лишь слабо сжимает ими чужие брюки. И прикрывает глаза. И впрямь как котенок показывает крохи своего доверия. От того ли, что хотел это показать подсознательно? Чайльд от такого совсем забывает, как дышать. Его грудь вздымается часто-часто, но воздух словно забывает проникнуть в лёгкие, оставляя после себя лишь приятный вакуум, порожденный миллионами бабочек, пронзивших его живот. — Ты такой милый, Итэр. — украдкой вытирая капли слез, Чайльд жадно, но все же аккуратно зарывается в чужие волосы, поглаживая и почесывая ногтями макушку. Он не может сдержать улыбки, покрывающей его лицо, его пальцы буквально сочатся лаской. Она переполняет его. Ему очень хочется сделать мальчику приятно так же, как он сделал ему. — Я очень счастлив, мой мальчик. Ему не под силу остановить рвущуюся наружу нежность. Не отрываясь, он смотрит на свое потускневшее, но от того не менее желанное солнце. Каким бы ни был Итэр, он останется для него самым красивым, самым прекрасным и самым нужным. Это отличало его от маньяков. Он не хотел его ломать, не хотел убивать и калечить тоже. Не было в его мыслях отрывать Итэру руки и ноги или вырывать глаза. Нет. Тарталье вообще были совершенно непонятны эти варварские методы. Если любишь, зачем осознанно калечить? Тем более безвозвратно? В его голове не укладывалось это. Пусть Чайльд и понимал, что сам поступает так себе, но даже представление того, чтобы его руки лишили Итэра конечности приводило его сердце в неистовое биение, а по венам растекался гнев. Само его естество противилось этому. Он оставит свое солнце рядом с собой иным способом и они оба обязательно будут счастливы. И Итэр будет смотреть только на него. Обоими глазами. И обеими руками крепко обнимет, твёрдо стоя на двух ногах. И пусть сейчас юноша лежал к нему спиной, пусть его стан казался еще более хрупким и худощавым, а взгляд упрямо отказывался смотреть на него, это уже большая победа. Золотые глаза глядят вперед. Мысли все так же лениво текут в голове, но Итэр начал ловить себя на более активной мысленной деятельности. Вот только сейчас было не о чем думать. Сбежать не получится. Теперь, когда действие наркотиков отступало, пленник более явно понимал свое положение. К счастью, происходили эти всплески сознания когда повязки не было. Иначе в темноте он бы точно сошёл с ума от наплыва мыслей и явно попробовал откусить бы себе язык, когда на то появлялся момент. Тарталья оборвал любую его возможность. И навредить себе и выбраться. С заботой разрезал все веревки, закрыл все соломинки и любовно бросил последнюю горсть земли на его могилу. Поэтому бесполезно было думать о плане побега. И так же бесполезно размышлять о самоубийстве. Сопротивляться бессмысленно. По-новому осмотрев ситуацию, Итэр решил смириться. Когда он не бьётся, не огрызается, не кричит и не дёргается, все становится в разы проще и менее болезненно. Протекает быстрее. Оставляет меньше меток, хотя это, наверно, только иллюзия: Тарталья просто более нежен. И пусть это все еще неприятно, пусть к горлу каждый раз подступает ком, но…однажды ведь ему надоест это и он оставит его в покое?.. И самое последнее. Самое страшное. Итэр осознавал, что начал привыкать. Что ему стали необходимы чужие прикосновения. Нет. Ему необходимы его прикосновения, его голос и…его присутствие. Тщательно спланированный капкан наконец захлопнулся. Юноша ждал не света, а чужого силуэта. Не звуков, а чужого голоса. Не еды, а его приятного запаха… И мысли об этом все больше и больше сковывали его разум. Вот только ни Тарталья, желающий и внушивший себе, что именно он стал особенным, ни Итэр, подчинившийся воле сильного, не думали о том, что на месте похитителя мог бы быть любой другой и ничего бы не изменилось. Идиллия, происходящая сейчас в комнате, оставила на обоих глубокое впечатление. Один хотел, чтобы это длилось вечно, а другой боялся, что это закончится и что тогда начнётся дальше?.. — Малыш… хочешь в душ? — тихо и неуверенно произносит Чайльд, казалось, от самого себя не ожидая такого храброго и необдуманного решения. Его голос разрывает покров тишины, привлекая внимание юноши, все так же наивно сжимающего чужие штаны. — Я наберу тебе ванну —продолжает мягко, пока его руки осторожно переместились на плечо одна и на щеку повернувшегося к нему Итэра другая. Тот смотрел таким взглядом, что взять свои слова обратно было бы невозможно. Большой палец украдкой гладил чужую скулу, словно готовясь, что в любой момент по ней пройдут капельки слез. — Мы нальем туда много пены и я хорошо вымою тебе волосы… — руки, что до того момента так трогательно сжимали брюки, несмело опустились на чужие ладони. Юноша сел на колени, но так близко, что у Чайльда не хватило сил возмутиться, даже мысленно. Тонкие пальцы ухватились за него как за спасительную соломинку. А этот взгляд… мальчик смотрел на него с такой надеждой, словно его пообещали отпустить на волю и никогда больше не трогать, а не обычный поход в ванную. Приоткрытый в яркой и глупой надежде ротик, вздернутые вверх брови и дрожащие пальчики, хватающие его самого за ладони не дали и шанса подумать о последствиях или рисках. Тарталья закрывает глаза на секунду, чтобы тепло улыбнуться и крепко прижать к себе дрожащее тело. — Хорошо, мой милый, я тебя понял. Только… — он тянется рукой к повязке — мне придется это надеть. Так нужно, понимаешь?.. — однако, не успел он договорить, как Итэр доверчиво закрывает глаза и тянется к нему, чтобы получить предмет, который так сильно ненавидел. И пусть юноша это делал ради долгожданной смены обстановки, ради приятной ванны, ради хоть чего-то, что не связано с подвалом, то Чайльд вновь воспринял это как жест доверия к самому себе. Возможно, толика правды в его отчаянных желаниях и была. Тем более что руки юноши все так же подрагивали, сжимая чужие ладони. Итэр знал, что тот правда снимет это в ванной и нужно потерпеть совсем немного, чтобы получить желаемое. Долгожданное, но такое глупое. Тарталья смотрит пару секунд, его глаза не могут сфокусироваться, отчаянно смотря на мальчика, но все же рука уверенно сжимает маску. — Ты большой молодец. — мурлычет на ухо, нежно целуя в висок и, мягко переместив дрожащие ладошки себе на плечи, пока руки возвращают на место повязку, все так же проверяет на возможность хоть что-то увидеть. Вряд ли это поможет Итэру, но…даже такой контроль был очень важен для Чайльда, одержимого идеей его абсолютной власти, которая, впрочем, медленно, но верно достигалась им. Цепи на руках меняются на другие, короткие, соединяющие руки вместе спереди, тоже самое и с ногами, не давая Итэру и шанса бежать. Тарталья аккуратно берет свою драгоценную ношу на руки: Итэру пришлось обнять его за шею, ибо тот предусмотрительно заставил его это сделать, после чего, придерживая за спину, завёл чужие колени себе в бок, прижимая к себе юношу совсем как маленького ребёнка. И в этом определенно был свой необычайный шарм. Интересно, нарисуй кто по ним картину или напиши книгу, какими бы красками и словами описали бы их чувства? Тарталья был необычно счастлив, буквально находясь в эйфории от собственных сбывшихся желаний и вопиющей нежности, покрывающей его с ног до головы. Он нежно гладил своего спутника то по спине, то по пояснице, с удовольствием улавливал дыхание, щекочущее его шею. А главное — чувствовал всего Итэра в своих руках, так…доверчиво жмущегося к нему. Фантастика. Они остановились в небольшой нише, отделяющую коридор и ванную комнату. Там висело большое зеркало, под которым расположилась широкая тумба с раковиной. Несмотря на общую дороговизну она была весьма…пустой. Не обжитой и не похожей на помещение, где комфортно расположился бы человек. Именно на тумбу Тарталья и усадил Итэра, погладив его по щеке. — Сейчас, мой хороший — щелчок, дверь в коридор надёжно заперта. Руки невольно располагаются по бокам от столь желанного тела. И это вновь была точка невозврата. Если буквально минуту назад главной целью Тартальи было действительно вымыть своего мальчика, порадовать его таким вот маленьким подарком, то сейчас во рту жадно скапливалась слюна, а взгляд неотрывно блуждал по телу. Стоило только увидеть его хрупкий стан на этой огромной тумбе… Сначала Итэр не подозревал неладного. Он послушно ждал, когда снимут повязку, предвкушая, в общем-то, наконец ощутить тёплую воду и хорошенько помыться. Стереть с себя всю грязь и неприятный запах, расслабиться в ванне, а не от очередного вколотого наркотика. Но повязку не снимали, а Тарталья стоял вплотную и молчал, опаляя горячим дыханием едва покрасневшие щеки. Итэр бледнеет, он прекрасно понял, что будет дальше. И, несмотря ни на что, упирается руками в чужую грудь, испуганно вздергивая голову. На него смотрят жадно, безумно стараясь охватить как можно больше. — Чайльд, пожалуйста, умоляю тебя, не… — однако, его голос вновь, в который раз, обрывают жадным поцелуем. Цепкие пальцы зарываются в волосы, массируют затылок, пока язык ненасытно исследует рот, как будто не зная на ощупь каждый зуб. Он вылизывает их, потом десны, переходит на губы, дышит тяжело, рот в рот. Итэр опускает голову. Он больше ничего не говорит, а весь его вид говорит о болезненном смирении. Нужно потерпеть. Абстрагироваться. Смысла сопротивляться нет, так будет только хуже. И как бы ни было ему обидно, ничего с этим не поделаешь. В таком состоянии Тарталья его не слышит. Но вместо привычной апатии тело пронзает предательская дрожь. — Этого…не может быть… — слабо шепчет, чувствуя нарастающее мурашками возбуждение. Итэр не верит. Дрожащей ладонью он опускается к своим шортам, пока Тарталья жадно облизывает шею и руками обшаривает спину. Но не ошибается. Член стоял колом, но только юноше от этого нисколько не легче. Он испуганно мечется, пока Чайльд все же не снимает чёрную повязку. Ох, фонтан эмоций в чужих глазах лишь сильнее подстёгивает его. Пока его солнце пытается разобраться с собственными эмоциями, он не теряет времени: ловко запускает руку под шорты, вновь поливает ее смазкой, пока губы нашаривают розовую горошинку соска. Крепко сжимая ее, мягко переминает, лишь слегка царапая зубами. Вот так все происходило впервые. Итэр закрывает руками глаза и дрожит, слабо постанывая от поглощающего тело и разум удовольствия. И не верит, что действительно поддаётся. Все происходит по выверенной схеме, на сей раз не давшей осечку и правда поддерживающей его в удовольствии. Вот Тарталья проникает в него пальцами, вот старательно мастурбирует, покрывая поцелуями-бабочками кожу и изредка оставляя засосы. Не кровавые укусы, а именно яркие пятнышки, которые еще долго будут напоминать о хозяине этого милого солнца. Что выбивалось, это дрожащие ноги, цепь на которых, по воле Тартальи, мешала обнять его за талию. Громко цыкнув, он снимает с одной щиколотки браслет и Итэр действительно робко обнимает его. И ногами за талию, и руками за шею, прячась в чужих плечах. Так было…легче пережить то, что сейчас произойдёт. Или так он сам пытался себя убедить. Вовсе не за тем, чтобы ощутить чужое тепло и не затем, чтобы почувствовать себя действительно…любимым. Тем не менее, горячо облизываясь, Чайльд входит, крепко сжимая в руках чужие ягодицы. Это была самая прекрасная поза: Итэр, что так крепко прижимался к нему превысил предел его мечтаний и каждой клеточкой своего тела он тянулся к своему солнцу. А солнце тянулось к нему, пусть и сжимая дрожащими ладонями, пусть и прячась от себя и своего удовольствия. Жадность его погубила. В момент особенно трогательного стона, услышанного прямо на ухо и пробравшего прямо до костей, Тарталья непременно пожелал увидеть лицо своего солнца, в тот момент, когда из его очаровательного ротика вырывется очередное доказательство их удовольствия. И показать ему самому, как тот прекрасен, когда наслаждается, когда роняет слезы не от горя, а от удовольствия. И это было фатальной ошибкой. Оказавшись грудью на тумбе Итэр сначала растерялся. Он уткнулся лбом в прохладную поверхность и упирался на локти, дрожа всем хрупким станом, пока его нещадно трахали, не дав даже ногам спуститься на пол. Перебирал в пальцах прохладную цепь, пытаясь хотя бы чуть-чуть отвлечься и не сойти с ума от удовольствия. Но Чайльд желал много. Он замедлился, осторожно опустился ниже и мягко сжал подбородок юноши пальцами, прикусив мочку его ушка. — Посмотри, Итэр. Ты так прекрасен. — он приподнимает его, ласково убирает волосы рукой, пока вторая поддерживает грудь. Тарталья глубоко в нем, Итэр чувствует его глубоко внутри. От горячего пульсирующего члена растекаются волны мурашек, до самых кончиков повисших в воздухе пальцев ног. Он скользит взглядом вверх, сам не зная, зачем повинуется чужому желанию. Проходит по скованным рукам, лежащим перед ним, по бортику тумбы. А потом…время замирает. Карие глаза расширяются и если да в них были лишь крупицы слез, то теперь Итэр не может сдержать их поток. Это случается совершенно неожиданно. Чайльд начинает двигаться, думая, что это от принятия и понятия, но чем больше он двигался, а юноша стонал, тем сильнее его лицо краснело и искажалось. В гримасе ужаса и боли, а не удовольствия, как того желал похититель. Сначала он смотрел на себя неотрывно: как дёргается его тело от глубоких толчков, как сильно извратился его облик: все было покрыто укусами и засосами, лицо раскраснелось от ласк, волосы растрепались от пальцев, зарывавшихся в них совсем недавно. Потом с ужасом ощущал, как вздрагивает и иногда поддаётся навстречу. Все это было видно, слишком чётко и ясно обнажало его новое я. Шлюха. В конце концов Итэр не выдержал: упёрся лбом в тумбу, накрыв руками голову и заплакал навзрыд, поскуливая как брошенный щенок. Конечно этим заставив Чайльда растеряться. — Что ты, мой хороший, разве тебе больно? — взволнованно произносит. В этот раз он был уверен, что все делал правильно и искренне не понимал, что не так. Возбуждение как рукой сняло, Чайльд вышел, осторожно вновь усадил Итэра на тумбу и крепко прижал его к себе. Однако тот продолжал закрывать локтями лицо. — Какой я урод… — произносит, сквозь громкие, никак не сдерживаемые всхлипы. — Настоящее чудовище. До чего пал— дрожит всем телом, пусть шокированный Тарталья и пытается его успокоить. — Не бойся, солнце, сейчас мы тебя искупаем и все будет… — Нет… не будет… — срывающимся голосом перебивает, а после убирает локти и смотрит отчаянно на Тарталью. — Я ведь…отвратителен… — он судорожно цепляется за чужие плечи, все также плача навзрыд. В его глазах вселенская печаль, от которой у виновника больно щемит сердце и у самого на веках начинают стоять слезы. Что же не так? — Я…я грязный…испорченный… — опускает голову, всхлипывая судорожно. — Получаю удовольствие от того, что меня насилуют…чем я лучше продажной павшей шлюхи — бормочет, вздыхая хлипко, теряя слова в собственном плаче. И даже таким, покрытыми соплями и слезами, Чайльд его искренне любил. Вытирал его слезы свободной ладонью, пока другая поглаживала сгорбленную спину. Итэр не может смотреть на него, не может смотреть на себя и вновь закрывает глаза, начиная царапать ногтями веки. Тут уже приходится вмешаться и нежно вложить руки в свои. — Что же ты такое говоришь, солнце, все совсем не так, ты ведь прекрасен, ты… — впервые Тарталья поддался панике. Он совсем не знал, что делать, такого исхода и в помине не было им предусмотрено. Даже собственный голос начинает дрожать, но нет, он точно не имел права плакать. Ему всего-лишь хотелось, чтобы его мальчик осознал свою красоту, но вместо этого… — Я грязный…вовсе не потому, что ты моешь меня полотенцами, а не даёшь принять душ— судорожно шепчет, лишь изредка дергая ладони, пытаясь их вырвать. Вжимает голову в плечи. Голос у Итэра совсем садится, глаза тускнеют. У него медленно исчезают силы. — Я жалок…как…как ты можешь трогать меня…как можешь говорить такие слова?! Я ведь уродлив…как…как тебе не мерзко?.. я ведь шлюха, самая настоящая, раз даже…удовольствие от этого получаю… — Итэр задыхается от истерики, но Чайльд только и может, что растеряно смотреть и слушать свое солнце. — Притворялся всем из себя гордым — горько кривит губы, от этого даже у мужчины становится сухо во рту. — А на деле…что я вообще из себя теперь стою. Спустя поток слов, где Итэр унижал самого себя, тем самым вводя и Тарталью в отчаяние и ненависть к себе, юноша совсем затихает. Больше ни вырваться не пытается, ни глаза не поднимает. — Ты…ты ведь скоро…меня бросишь. Убьёшь? Или просто выбросишь? Я хуже любой проститутки…а ты потеряешь ко мне интерес — голос у мальчика сел. Он словно сломался. Почувствовал себя разбитым, на мелкие кусочки раздробленным. Смотря долго на свое сокровище, Чайльд действительно не понимал, как такое могло произойти. Он ведь даже… подмешивал афродизиак своему любимому, чтобы он быстрее принял его. Так почему тот сейчас зарывается в ненависти к себе? " Скарамучча, чтоб тебя…наверняка подсунул какую-то хуйню…» мысленно произносит, громко скрипя зубами. Итэр воспринимает это на себя и вжимает голову в плечи. Испугался, что и впрямь раскрыл своему похитителю глаза, что тот увидел все в настоящих красках, а не через розовые очки и сейчас от него непременно избавятся. Но вместо этого его крепко, но очень осторожно прижимают к себе. — Мой мальчик. — поцелуй в макушку — Мой драгоценный. Ты вовсе не грязный, как ты мог так о себе подумать?.. — нежно воркует. Сейчас ни в коем случае нельзя показать неуверенности или, тем более злости на кого-то, ведь Итэр непременно воспримет все на себя. — Я…увидел. — тихо шепчет, упираясь руками в широкие и сильные плечи. — Как я могу вообще теперь чего-то стоить, когда даже так… — Ты сам себя обманываешь, мой хороший — слегка отстраняется, но это лишь за тем, чтобы оставить поцелуй на лбу. — Мой нежный мальчик, мой любимый. Я люблю тебя, Итэр. Ты вовсе не грязный, ты никогда не сможешь мне надоесть. Я никогда не выброшу и не оставлю тебя. Ты интересен мне не как игрушка. Ты не можешь для меня сломаться. — каждое предложение сопровождалось поцелуем, а безжизненный взгляд вновь уставился на чужое лицо. Юноша отчаянно нуждался в поддержке, и Чайльд был готов ее дать. Он улыбнулся неловко, поглаживая чужой лоб. — Ты самый лучший. Ты мое солнце, Итэр. Я не вижу больше своей жизни без тебя. Ты нужен мне, очень сильно. Пусть и сам не веришь в это. Молчит, отводит глаза, кусая крепко губы. Выдохнув, Тарталья замолкает и чуть машет головой. — Пойдем купаться, мой хороший. — осторожно берет на руки, вновь к себе прижимает, не желая выпускать из объятий. Чужое тело дрожит, все никак не может успокоиться, но он и не торопит. Итэру нужно это, нужна была эмоциональная встряска, слишком долго наркотики подавляли его. Но сейчас он здесь, рядом, и его мальчику есть кому выговориться, рядом есть тот, кто его выслушает и успокоит. Кто не смотря на все неудобства все же набирает ванну с пеной, так и не отпуская свое солнце из рук. Кто раздевает его, и, даже ощущая растерянный и полный отчаяния взгляд, одаривает самой нежной улыбкой. — Ты очень и очень красивый, мой мальчик — говорит нежно, когда Итэр уже сидит в ванне, прижимая робко к груди острые коленки. Тарталья снял цепи. Для него сейчас куда важнее другое. Пусть юноша и молчит, но вот он сам и не думает останавливаться. Берет в ладонь мочалку и осторожно проводит по руке. — У тебя аккуратные и длинные пальцы — шепчет, целуя каждый из них. Ощутив, что Итэр слабо дёрнул рукой, пытаясь ее вырвать, смотрит на него непроницаемым взглядом, ожидая пояснения. — Они мерзкие и кривые…-- сипит тихо, опуская глаза. — Нет, мой хороший, это пальцы музыканта. — губка проходит вверх, оставляя за собой мыльный след. Ровно тоже самое происходит и со второй. Тарталья нежно массирует синяки, оставшиеся от цепей. — Я дефектный и сломанный теперь — шепчет, смотря на синяки и укусы. — Ты просто мой, Итэр — легко парирует, отмывая пот и лишнюю грязь. — Мое тело осквернено и больше никто не захочет касаться меня… — голос неуверенный — сложно так говорить, когда кто-то нежно смывает все лишнее. — Никому и нельзя, мой мальчик. Кроме меня — никому, а я всегда хочу ощущать твою кожу. Карие глаза смотрят, неотрывно ищут издевку, насмешку или ложь, но, не найдя этого, вновь опускаются. — Я ничтожество. — сказано почти беззвучно, одними губами, но Тарталья видит и слышит. Он как раз обмывал ступни своего возлюбленного, когда тот сказал столь страшную вещь. — Ты мое солнце, Итэр. Мой бог и мое счастье. Моя жизнь…-- нежно целует ступню, покрывая ее поцелуями, аккуратно переходя к щиколотке. А после, скользит движениями по коленке, оставив поцелуй и на ней. — Я готов целовать тебе ноги. Я готов забрать всю скверну мира себе. Ты не ничтожество, мой дорогой. Ты лучшее, что есть у меня. — улыбается, осторожно поливая водой распущенные волосы. Тарталья наслаждается их мытьём. Он старается, это видно невооружённым глазом: раз его любимый обладает прекрасной шевелюрой, он обязан о ней хорошо позаботиться. Зарывается пальцами с шампунем в корни, не жалея ни средств, ни времени, чтобы сделать все правильно. Наносить бальзам, подержать нужное время маску, перебрать в пальцах каждую прядку, будто не делал этого каждый день. Тарталья действительно наслаждался этим. — Я сломан и меня больше никогда не починят. — произносит Итэр внезапно, когда Чайльд уже укутал его в тёплое махровое полотенце и усадил на тумбу зная, что тому сложно стоять. Обеспокоенный взгляд проходит по мальчику, Тарталья улыбается надломленно, но стойко выдерживает опустошенный взгляд. И садится на колени, вновь беря в руки чужие ступни и покрывая их поцелуями. — Это не правда, мое солнце. Ты не сломан. Ты просто на пути к новому себе. К осознанию нового себя. — он трется лицом о его ноги, смотря на Итэра как самый преданный щенок. — Да, сейчас тебе тяжело. Но скоро…скоро станет получше. Я обещаю. Я помогу тебе— шепчет воодушевленно, так, что не верить очень сложно. И его солнце, его мессия, его самое главное сокровище…верит. Сначала смотрит, долго-долго, боясь увидеть в его глазах отвращение или любой другой тревожный звоночек, но…не находит. И внутри…внутри появляется надежда. Может…все и правда так. Ему очень хотелось верить, что это не конец. И Тарталья был готов доказать это любимым способом. Он высушил длинные волосы, с заботой старшего брата заплел аккуратную косу, отнёс обратно в подвал и остался рядом, как делал это все ночи до этого. Осторожно уложил на плед, аккуратно, но крепко прижал к себе спиной и, нежно поцеловав в позвонок, накрыл тёплым одеялом. — Все будет хорошо, мой мальчик. Будет. Но это уже не Итэр.