Шутники

      Шастун проснулся довольно поздно, несмотря на то, что отключился вчера непривычно рано. Возможно, на столь долгий сон повлияла эмоциональная перегрузка накануне, возможно, физическая усталость, возможно, еще что-то. Биологические часы Антона уже привыкли работать в ритме ебучего дабстепа. То их носитель спит по четыре часа в сутки и питается одним кофеином, то отключается часов на четырнадцать, чтобы восстановить силы. Конечно, такие биоритмы пагубно влияют на здоровье, но юноша просто не мог жить иначе. Или же воображал себе, что не может жить иначе.       В комнату проникали слабые лучи мартовского солнца. Еще не такие теплые, чтобы греть, но столь яркие, что заставляли жмуриться. Антон поежился, отвернулся в сторону, в тщетных попытках скрыться от пытливого света. В полусне он нашел свои руки, которые распластал ночью по кровати, и принялся, кряхтя и чертыхаясь, выпутываться из месива одеял, подушек и простыней. Наконец покончив с этим утренним квестом, он закрыл длинными ладонями лицо. Спастись от излишнего солнца получается, но тут же приходит осознание, что спать дальше вот так он не сможет. С горем пополам было принято решение окончательно проснуться.       Антон тер свои глаза с полминуты, и наконец убедившись, что они на месте, с трудом разлепил веки. Картинка перед ним какое-то время стоит слегка мутная и зернистая, как на аналоговых фотографиях. Но после, когда Шастун окончательно приходит, в себя всё начинает проясняться.       Новой вспышкой в мозгу загорается мысль о вчерашнем. Юноша нетерпеливо начинает искать свой телефон по округе. Девайс прятался под кроватью. Антон тревожится, и все не решается заглянуть, что же там ему ответили. Все хорошо? Все плохо? Есть только один способ узнать.

Новое сообщение! Это от Позова…

      Обыкновенное напоминание о репетиции, ничего более. Сообщения в чате с Арсением все еще не прочитаны.       Шастун шумно выдыхает и прикрывает глаза. Может быть, он занят? Чем можно так долго заниматься? Нет, Арс, должно быть, намеренно его игнорирует. Только Поз написал…       Из зеркала на Антона смотрел невероятно взъерошенный, помятый и заспанный он сам. На отекшем лице еще виднелись полосы от складок простыни, а прическа была похожа на соловьиное гнездо. В общем, внешняя оболочка всецело отображала его внутреннее состояние. Антон был раздавлен, словно по нему проехались камазом. Он чувствовал невероятную пустоту внутри, которая зияла будто пулевым ранением. И страшнее всего было не само это ощущение пустоты, а потерянность, сопровождающая её. Антон не знал, чем занять свою пустоту, не знал, чем лечить ранения. И даже когда Шастун привел в порядок свое тело и наполнил желудок завтраком, что-то все равно зияло внутри огромной дырой. Удрученный своими потугами как-то исправить собственное состояние, Антон все-таки отправился на репетицию.       Сценарий был успешно дописан, работа оставалась за малым. Главное сейчас, как говорил Паша, не переработать и не зацикливаться. Лучшее — враг хорошего. После репетиции кто-то предложил попить чаю, но большинство нашло свои причины уйти раньше. Антон замялся, оказавшись наедине с Арсением и Сережей. Не нашлось у него сил и смелости остаться и поговорить.       Шастун уже собрался выходить из кабинета, как вдруг в дверях его останавливает Матвиенко и с ворчанием заталкивает назад:       — Два дебила, блять, поговорите уже друг с другом! — дверь резко закрывается. Арс и Антон остаются в кабинете одни, на что первый недовольно фыркает.       Арсений стоял на своем уже привычном месте, упираясь в край подоконника, и намеренно не смотрел ни в окно, ни на Антона. Теплый большой свитер обнимал его узкие плечи и спускался вниз, согревая все тело и пряча его от посторонних глаз.       Шастун сделал пару шагов навстречу голубоглазому, на что тот даже не отреагировал. Мыслей, как начать разговор, не было.       — Арс, я… Мне жаль, правда, прости…       — Уже было, нового ничего не смог придумать? — синие глаза строго смотрели на него из-под насупившихся бровей.       — Можно я?.. — Антон сделал еще один неуверенный шаг навстречу.       — Можно что? — собеседник изгибает одну бровь дугой.       Шастун, не вынося более такого пытливого взгляда, тут же впечатался в Арсения обнимая за торс и укладывая голову на плечо. Он елозил руками по спине Попова, цепляясь пальцами за петельки пряжи, составляющие вязку. Он слегка трясся и вздрагивал, продолжая свои бессмысленные бормотания о том, как ему жаль. Антон не заметил, как оказался в теплых обьятьях, и как теперь его заботливо треплют по кудрявым волосам. Тишину вокруг и шум в голове Шастуна разрезает голос Попова:       — Антон, — мягко начал он, — успокаивайся и говори уже, что хотел.       В ответ мокрые зеленые глаза смотрят с надеждой и разглядывают лицо собеседника, в поисках подсказок и ответов на вопросы. Миллиметр за миллиметром, Шастун изучает лицо напротив. Арсений был спокоен, в своих выражениях был мягок и терпелив. В голубых глазах где-то в глубине засело умилительное беспокойство об Антоне.       — Арс, я… — Шаст утыкается в плечо адресату предложения, продолжая считать пальцами петельки на одежде. Надо же, он все-таки узнал, какой наощупь этот свитер. — Ты тогда спросил меня, что я к тебе чувствую, — он поворачивает голову, и теперь лежит щекой на арсовом плече, а носом почти касается его шеи, — а я убежал, прости…       — Ты не виноват, это я должен извиняться перед тобой. Я поступил неправильно.       — Неправда, — руки Антона заканчивают перебирать петельки и плавно проскальзывают под свитер Арсения.       — Ты что делаешь? — Попов, похоже, не был готов к такому повороту событий, однако он не начал сопротивляться и чужие руки не убрал. Может быть, не такие они и чужие.       Антон в ответ лишь хихикает и, пожимая плечами, выдает:       — Греюсь.       Они стояли так еще пару минут, пока пальцы Антона вырисовывали невидимые узоры на спине Арсения. Стало намного спокойнее. На сердце всегда становилось чуть легче, когда Арс находился в шаговой доступности. Возможно, в этом была какая-то магия, возможно, что-то другое. Но одно Антону было известно точно: это — не совпадение. Арсений не плацебо, Арсений — полноценная панацея для Антона. Он — та самая недостающая деталь для его странного, сумбурного организма; тот самый кусочек пазла, дополняющий картину; то самое нечто, способное занять его пустоту.       — Прости, что наговорил ерунды тебе вчера, — Шастун наконец-то собирается с мыслями и подходит к самому, по его мнению, сложному.       — Я могу тебя понять, даже простить, если твои извинения искренни. Я не могу сказать, что меня это не задело. Если бы меня не задело, я бы не стал думать об этом. Но я думал, много думал, и решил, что у тебя были объективные причины говорить все это. И я даже разобрался, откуда растут ноги у всех твоих обид на меня. Это было довольно последовательное умозаключение, как ни странно. Но я порой делаю, не подумав, хотя стараюсь отучить себя от этого. Я принял решение обидеться на тебя еще до того, как сел обдумывать сложившуюся ситуацию. Это было неправильно, да. Знаешь, что еще было неправильно? Говорить об этом с Сережей, — он выдохнул, собираясь с мыслями.       — Но если бы не он, мы бы, наверное, так и не поговорили… — Антон озвучивает мысли       — Поговорили, может быть, если бы оба не были мудаками… — Шастун молча соглашается и кивает головой. Попов продолжает свою исповедь, — но в любом случае, неправильно это. О чувствах своих не распространяются, третьим лицам информацию не передают. Это нечестно по отношению к себе в первую очередь. У каждого индивидуума свое личное представление относительно другого индивидуума. И если открыть для кого-либо третьего свои чувства к кому-то, то очень легко лишиться былого представления. Судить ведь надо не со слов, а по собственным впечатлениям. Так вернее будет и для себя и для того, к кому питаешь чувства… — он остановился, словно сказал что-то не так. — Я, конечно, не имею в виду, что сужу тебя или… — продолжать фразу он не стал.       — Что ты чувствуешь, Арсений Попов? — Шастун аккуратно обводит ребра большими пальцами, придерживая Арса за бока.       — Щекотно, — отшучивается собеседник.       — Что ты чувствуешь ко мне, Арсений Попов? — Антон слегка сминает его бока пальцами.       — Ты действительно хочешь это знать, Антон Шастун? Между прочим, на этот же вопрос ты мне не ответил, — он ехидно посмеивается и переплетает свои пальцы за спиной Шастуна. — Я не могу ответить точно. Все еще переживаю о том, чем это может обернуться для нас, — снова пауза. — Для тебя и для меня по отдельности, я имею в виду.       — Пусть лучше будут «мы», — Антон прижимается и говорит чуть тише. — Знаешь, я все еще не понимаю того, что происходит вокруг. С тобой и со мной, то есть, с нами, я имею в виду. Никак не могу разобраться во всем этом. Все происходит так быстро, я еле как ухватываюсь за что-то, все так сумбурно и хаотично. Я совсем ничего не понимаю. Это, наверное, так глупо. Не сама ситуация, а то, как это все не может сложиться в моей голове. Так глупо и так сложно. Это все ведь начиналось с какой-то шутки…       — Шутки? Извини? — Попов ерзает и пытается отстраниться.       — Я не это имел ввиду, Арс... — оправдания не помогают, — просто мне казалось, что ты шутишь, но я сейчас понимаю, что это не так. Скорее всего… Я не знаю, извини, — он виновато уводит взгляд в сторону.       — Пожалуйста, разберись с этим.       Они разошлись сегодня не на самой приятной ноте. Возможно, стоило договорить, а возможно, дальше было бы лишь хуже для них. Как же вовремя Арсений отправился на репетицию в театр…       В голове Антона все еще болтались слова, сказанные Арсом. Они жужжали, постоянно напоминали о себе и все никак не давали Шастуну загрузить информацию из учебника. Он сдался и нырнул в этот поток блуждающих мыслей и сновавшихся туда-сюда эмоций. Разобраться? Не может он с этим разобраться, это ему неподвластно. Может быть, только сейчас, может быть, теперь навсегда, но Шастун тонет в этом несчастливом неведении — сиропе собственных чувств и раздумий. И неизвестно, сколько еще тонуть, чтобы наконец таки достать до дна камнем, или же всплыть живым или мертвым телом.       Все слишком сложно, трудно и глупо. Настолько глупо, что становится смешно и страшно одновременно. От прикосновения к осознанному взгляду на происходящее становится очень странно внутри. Словно ныряешь в мягкий омут и забываешься. И в этом омуте, кажется, настолько хорошо и приятно, что не может быть настоящим. Где-то, очевидно, прячется довольно серьезный подвох, острая колючка на дне, лезвие внутри конфеты. Что-то, на что наткнуться не только неприятно, но и опасно.       Не может это все быть реальностью. Шастун не хочет в этом разбираться, не хочет узнавать правду. Ему кажется, что при любом исходе он сильно огорчится. Даже если он позволит себе любить Арсения, то внутри явно прячется подвох. А если это все шутка и Арсений играет свою роль в этой невероятно ущербной комедийной постановке, то Антон будет чувствовать себя разбитым и использованным. Будто его чувствами погоняли в дворовой футбол, где дети нещадно бьют мяч своими маленькими мерзкими ножками.

Вы: Это же неправда? Это не может быть правдой Я не могу так Ты так не можешь Нас не существует Зачем ты разыграл этот спектакль?

Манерный: Что ты несешь?

Вы: Арс Я не могу Это неправда

Манерный: И это ты называешь «Разобрался»?

Вы: Это трудно Я не знаю Я не могу Прости Мне нельзя так Это неправильно Я не хочу

Манерный: Иди к черту, Антон Шастун.

Вы: Иди к черту, Арсений Попов

      Оба той ночью лежали и долго-долго глупо и бесцельно смотрели в потолок. Каждый о своем думали, переживали, злились друг на друга. Казалось, что все кончено, но спокойнее от такого «окончания» не становилось. Даже наоборот, недосказанность летала в воздухе, давила на ребра при каждом вдохе и казалась просто невыносимой. Но никто не пошел навстречу, подвергая обоих страданиям недосказанного. Как глупо, как странно и как сложно. Так непонятно, так неправдиво и так неправильно.