Лепестки сакуры

Изуку смотрел на мужа с негодованием. За день совместного сожительства все его надежды рассыпались в пух и прах жесткой реальностью. Тодороки ни в чем не был похож на множество бестолковых альф, которыми Мидория был окружен с самого детства. Он не был галантен, не был и внимателен, не был особенно красив, не писал картин, не слагал стихи. С ним нельзя обсудить дивный пейзаж, почитать стихи, сходить на банкет. С ним можно лишь сидеть дома и наблюдать за монотонными тренировками, киснуть. Шото смотрел в ответ внимательно, но совершенно спокойно. Он казался омеге злым, строгим человеком, но вряд ли его легко было вывести из себя. Его губы были сжаты в плотную полосочку, а на лице кроме сосредоточенности не отражалось ничего. Изуку только руками всплеснул. – Ах, – театрально вздохнул он, как был приучен делать всегда, – ты хочешь знать, что не устраивает меня? – спросил омега с наигранным закатыванием глаз. Тодороки никак не изменился в лице, но Мидория каким-то образом всё равно почувствовал, что альфа его поведением недоволен. Изуку поежился и, обходя его кругом, медленно двинулся к спальне. – Да, – послышалось ему в ответ. Не едкое, не злое, но омега съежился. Слово прозвучало так грубо, так неотесанно, так бестолково, будто Шото был выродком из крестьянских семей. К ним Мидория относился спокойно, но всё же чувствовал острую разницу между разными сословиями. – Что ж, – Изуку взмахнул волосами, – местность тут опасная, – недовольно сказал он и цокнул языком. – В твой прошлый дом никогда не заползали змеи? – удивился Тодороки. Омега недовольно на него покосился. При альфе был клинок, что покоился на поясе с левой стороны в ножнах. Но Мидория чувствовал, что Шото способен выхватить его в любую секунду, от этого ему становилось неспокойно. – И здесь скучно! – Изуку всплеснул руками, складывая их у себя на животе. – Чем я буду заниматься здесь день ото дня? – поинтересовался он, обернувшись на мужа. Тот только равнодушно на него посмотрел. – Если человек не способен занять себя самостоятельно, то он просто глуп, – заметил альфа сухо. – Искать увеселения – чистой воды ребячество, недопустимое во взрослой жизни, – подчеркнул он. Мидория нахмурился. За секунду негодование в нем достигло пика, он готов был начать полыхать злобой и плеваться ядом, но сдержал себя, лишь медленно приподнимая брови. – Что ж, вот как, – омега цокнул языком и ускорил шаг. – Чудно. Невыгодную сделку заключили ваши родители, – он покачал головой, – ведь в столице так много умных людей! – Изуку обернулся на него, прижав ладони ко рту. – Ах, а их выбор пал на меня! Боги, какая жалость, – он махнул рукой и спешно скрылся в спальне. От негодования и злости хотелось придушить Тодороки на месте. К такому обращению Мидория не привык. Он с детства купался в лучах обожания родителей и окружения, светское высшее общество никогда не позволяло себе грубостей, даже если приходилось нагло врать. Изуку легко вычислял их показушную лесть, но был вовсе не против, предпочитая услаждать уши, чем слушать всякую грязную правду. Омега заперся изнутри и сел на кровать, ладонями сжимая простыни, он тяжело вздохнул, но злости унять не удалось. Здесь его раздражало всё, начиная от твердолобого мужа и заканчивая странной тишиной за окном. Он любил перед сном подолгу смотреть в окно, любуясь красотами большого города, слышать голоса и смех людей, наблюдать суету. А здесь… Одни петухи и редкие куры, друг за другом скачущие. Около семи минут Мидория смотрел в одну точку на стене, унимая эмоции. На людях показывать чувства было нельзя, но и особых причин для этого никогда не было. А Шото! Так некрасиво с ним разговаривает, не фамильярно, а просто по-хамски. Не зря о самураях все отзываются, как о неотесанных дураках… Изуку откинулся на мягкую кровать, тяжело вздыхая. Хотелось взять повозку, вещи, слуг и двинуться из этого затхлого места прочь. Здесь нет и не будет ничего интересного, радостного и веселого для его разгульной души! Ничего! И никогда! Так хочется на волю, так хочется кружить в большом городе. Не сам брак, а место и человек, что выпали Мидории судьбой, убивали его. Кругом было столько завидных альф, родители могли подобрать для него соответствующую пару из высшего общества. Они бы вместе ходили на балы, посещали мероприятия, принимали гостей, воспитывали бы детей в привычной светской обстановке. А чему ребенка может научить военный? Если только тот не решит идти по его стопам… Изуку решил лечь спать, чтобы лишний раз себя не нервировать. Наутро лучше ему не стало, он был всё так же зол. Отказывался выходить из своей комнаты, Юге пришлось таскать для него пищу с кухни. Поначалу Мидория и от еды отказывался, но Аояма слишком переживал за его здоровье, что в итоге Изуку всё же согласился. Новым днем он всё же вышел, но только замечал Шото, сразу спешил скрыться в комнате. Разговаривать с ним он желания не имел. Тот особо не возражал, мало интересуясь тем, как омега живет. Однако поругаться они всё равно сумели вечером третьего дня. Тодороки был груб, а Мидория, как всегда, несдержан. Жизнь начала его тяготить. Донельзя раздосадованный, Изуку решил написать родителям письмо. Он прекрасно знал, какой ответ получит, но всё равно захотел изложить свои мысли и переживания. Быть может, таким образом они не станут удивляться его скорому возвращению. После рождения ребенка задерживаться здесь точно не станет, а лучше, как узнает, что беременный, чего мешкать. Там его окружат сотни волнующихся слуг и друзей. Мидория даже не стал звать Югу для такого дела, решив написать всё самостоятельно. Из Аоямы был плохой писарь: он часто делал ошибки и путал слова. Изуку ругался, но не знал, как перевоспитать эту его черту. Листок пергамента нашелся в одном из сундуков, как и тушь. Омега вышел из спальни, направляясь в гостиную, присел там за стол, разложил необходимые принадлежности, принялся писать, размочив немного туши на подставке водой. Слова сами выходили из-под кончика кисти, он хмурился, боясь передать через текст и своё отвращение к мужу: не хотелось показывать родителям, что их выбор был нехорош. – Договор о разводе пишешь? – послышался позади него голос. Тодороки после их шумного скандала вряд ли мог предположить что-то другое. Мидория вздрогнул от неожиданности, никак не ожидал, что в комнате есть кто-то ещё. Его слуги всегда создавали столько шума, что не заметить их было невозможно, а Шото, напротив, двигался еле слышно, ничуть не сотрясая воздух своим присутствием. Изуку прищурился. Ему захотелось сказать что-нибудь едкое – от одного вида спокойного лица Тодороки всё утихшее негодование вновь начало пробуждаться, – но омега сдержал себя, спокойно разворачиваясь обратно к листку. – Нет, что ты, – сказал он наигранно спокойно. – Толку, – махнул Мидория рукой. – Найдешь себе другую альфу, – пожал плечами Шото, медленно подходя к нему. Изуку громко цокнул языком. – Толку? А ежели и она будет дурна? – он вздохнул, – ох, – и прижал ладонь к губам, – чего же я так, не дурна, нет, просто не по характеру мне, – немного приторно улыбнулся. – Не понравится – разведешься, – заметил Тодороки и замер у него за спиной. – Ты ещё молод, можешь позволить себя много мимолетных браков. – Ты это к чему? – Мидория нахмурился и поднялся, закрывая от альфы своё письмо. – Желаешь развода? Садись и пиши, не забудь предъявить к императорскому двору, – он прищурился. – А я разводами увлекаться не собираюсь. Раз уж родители решили, то так тому и быть. – Почет к старшим, – одобрительно кивнул Шото. – И всё же, что ты пишешь? – он прищурился. Изуку это всё показалось странным. К чему это бессмысленное общение? Разве Тодороки не хочет плотно поужинать и лечь спать? – Письмо, – Мидория сложил руки на животе, не прекращая буравить альфу глазами. Но тот этого будто совсем не замечал. – Кто получатель? – Родные, – сухо отозвался омега. Шото медленно сделал к нему шаг, заставив вжаться поясницей в стол. – Как ты собираешься его доставить? – уточнил он. Изуку поморщился. Ему было дурно от одной мысли, что кто-то обращается к нему на «ты», подобное могли себе позволить лишь пара человек прежде. Он решил не отставать от Тодороки и тоже «тыкал» ему, но альфа, видимо, счел это совершенно нормальным и не злился. – Отправлю гонца, – пожал Мидория плечами. – Где ты найдешь его здесь? – Ах, в вашей глуши ведь совсем никого нет, – омега скрипнул зубами. – Разве ни один из твоих самураев не может доставить письмо? – удивился он. Альфа слегка покачал головой. – Не обязаны. – Разве ты не можешь им приказать? – нахмурился Изуку. – Какому разбойнику придет в голову нападать на самурая, а тут и не далеко вовсе! День туда, день обратно и воротится, – воскликнул он. – Нет, – сухо отозвался Шото. Мидория опешил. От возмущения он готов накричать на мужа здесь и сейчас. Что же он, совсем дурак, или издевается! – Как же! – Изуку всплеснул руками. – Что ж… – он шумно втянул носом воздух, – я отправлю кого-нибудь из своих слуг, – решил наконец. – Одного из этих юных омег? – приподнял Тодороки брови. – Уверен? Мидория отвернулся. Он и сам понимал, что не сможет отправить кого-то из них, слишком небезопасно. Мало ли, случится чего, каких сумасшедших разбойников они по дороге встретить могут, что в глуши случится, никто не узнает. – Хм, – Изуку вытянул губы в трубочку, – да. – И кто из них двоих умеет ездить верхом? – прищурился Шото. Омега поморщился. Слуг редко обучали этому, если не собирались в последствии поручать соответствующие умению задачи. Катались на лошадях только аристократы, ленившиеся ходить пешком. – Длинных переходов они не боятся. Пойдут пешком, – изрек Мидория. – И ты отправишь их? – с ноткой иронии в голосе спросил Тодороки. – Придется – отправлю, – нахмурился Изуку, готовый зашипеть. Шото слишком легко его раздражал. Ненавидел омега излишнее спокойствие. – И ты готов к тому, что они не воротятся домой? – удивился альфа. – Или к тому, что без всего воротятся в слезах, – он поморщился. Мидория промолчал. Он не был готов ставить под неоправданный риск ни Югу, ни Денки, что мало были приспособлены к жизни. Аояма слишком рассеян, по дурости вляпается в неприятности, а Каминари, наоборот, слишком осторожен, к нему наверняка кто-нибудь пристанет и в лесу закопать может. От одной этой мысли Изуку вздрогнул. – Так или иначе, – омега медленно моргнул, – оставь меня одного, дай напишу письмо. Как закончу, решу, как доставлять. – Не решишь, – Тодороки криво улыбнулся. – Нет человека, что письмо твое доставит, так оно и останется на дне сундука. А никого из своих людей ради пустяков я посылать не стану, – заявил он. – Толку от тебя! – Мидория, не сдержавшись, с силой толкнул его в грудь, но альфа даже не шелохнулся. – Надо будет – сам доставлю, – заявил омега и сел обратно на стул. Шото отошел от него на несколько шагов, присаживаясь на невысокую низкую перину. – Рад буду взглянуть. В гостиной повисло молчание; Изуку тяжело вздохнул и быстро-быстро продолжил писать. От негодования запал на действия у него был большой, буйный, от своих слов Мидория не был готов отказываться. Тодороки внимательно за ним наблюдал, никуда не собираясь уходить. Омега отметил про себя, что он сидит без движения, будто заморская статуя, словно и не дышит вовсе, но видно, что готов отразить любой неожиданный удар. От этого ему стало неспокойно. Кисть в пальцах слегка дрожала, но Изуку старался этого не показывать, усердно продолжая своё занятие. Закончил лишь спустя две трети часа, устало выдыхая. За это время Шото ни разу не сдвинулся с места и, кажется, даже ни разу не отвел от Мидории глаз. – Ты закончил, – прокомментировал он, когда омега поднялся. – Закончил, – едко отозвался Изуку, стрельнув в него глазами. – А ты чего сидишь бестолку? – он прищурился. – Спать пошел бы… – Только после тебя, – слегка улыбнулся Тодороки. Мидории это показалось противоестественным: почему-то он полагал, что Шото вовсе не умеет улыбаться. – А мне сон не предстоит, – вздохнул омега грустно. Он наигранно прижал ладонь ко лбу. – Мне же нужно его доставить, – Изуку поджал губы, ожидая от альфы какой-то реакции. Но тот только задумчиво изрек: – Тогда останься у них гостить. Это будет логичнее. А в письме смысла нет: всё можно передать на словах, – он усмехнулся. Мидория поморщился. Не таких слов он ожидал. Прежнее окружение всегда пыталось отговорить его от необдуманных поступков. Но Тодороки явно не было до него никакого дела. Изуку махнул на него пренебрежительно рукой и быстрыми шагами направился к выходу. Во дворе столкнулся с Югой, что нес куда-то большие ведра с водой. – Ой, господин, – тот радостно ему улыбнулся. – Куда же вы? – испуганно спросил он и бросил робкий взгляд на Шото за его спиной. – В столицу, – резко отрезал Мидория. – Как же? – растерялся Аояма. – А так, – Изуку отодвинул его, решительно направляясь дальше. – Письмо доставлю и ворочусь! – хмуро заявил он. – Господин! – Юга поставил ведра на землю, кинувшись за ним. – Что вы говорите, господин, вы в здравии? – испугался он. – До столицы день езды! – А пешком всего три. – Как же! Куда же! – Аояма бесцеремонно схватил его за локоть. – Нет, господин! С вами что-то случится в дороге, на пути в глуши может встретиться множество дурных людей! – заволновался он. – Господин! – Пусти меня, – топнул Мидория ногой. – Господин, позвольте, я схожу! – предложил Юга и взволнованно глянул на Шото, что с некоторой иронией за этим всем наблюдал. – Нет, – Изуку нахмурился. – А вы с Денки здесь сидите и носу не показывайте. Смотрите мне, чтобы ничего с вами не приключилось, – наказал он и двинулся к дороге. – Господин! Господин! – Аояма кинулся за ним, не готовый верить в услышанное. – Господин! Что-то случится! Что за письмо? Найдите гонца! Господин! – Юга! – Мидория резко развернулся, вновь топнув ногой. – Прекрати. Не указывай мне, что делать. Аояма резко притих и виновато опустил голову. Изуку двинулся дальше, делая непривычно большие шаги. – Как же… – Юга только тихо выдохнул и поднял глаза на Тодороки, что стоял неподалеку. – Господин, – обратился он робко, – а как же… – протянул взволнованно и замолк. Шото только дернул плечами. – Ты не возьмешь лошадь? – крикнул он вслед Мидории. Тот отозвался, даже не оборачиваясь: – Твоего мне ничего не надобно. На своих двоих дойду, – пообещал он, сжимая в пальцах сверток. Тодороки лишь согласно кивнул и двинулся к разбитому лагерю. Аояма ещё несколько секунд постоял, не представляя, что же теперь делать. Изуку быстро-быстро перебирал ногами, хмурясь. Он был твердо уверен, что рано или поздно дойдет. По дороге часто проезжают телеги, кто-нибудь согласиться довести его до столицы. Может, родители увидят, как Шото с ним обращается, и настоят на разводе. Мидория будет очень счастлив. Он плотно сжал челюсти, уберегая себя от браных слов, что торопились сорваться с языка. Хотелось понести Тодороки грубыми фразами, но он сдерживался, продолжая сохранять молчание. Вскоре голоса людей из лагеря прекратили до него доноситься, как и свет их факелов. Солнце давно село, дорогу ему освещала лишь луна, слабая, блеклая. Но Изуку упорно шел, не готовый возвращаться обратно. Гордость и самолюбие не позволяли ему. Мидория ожидал от мужа, что тот, как все прежние его знакомые, кинется его отговаривать или смягчится, выделив одного из своих людей на такое плевое дело. Ожидал, что Шото не позволит ему идти одному, что предпримет хоть что-то, что будет хотя бы ругаться! Но Тодороки было будто совсем всё равно… Вспоминая его равнодушное лицо, Изуку начинал злиться ещё сильнее и шел быстрее, дальше углубляясь в лес. Дорога проходила через поля и редкие очень темные леса. Но негодование было сильнее страха: Мидория шел и думать не думал о том, что может подстерегать его впереди. Пусть Шото знает, что Изуку готов пойти на всё, что угодно, чтобы заполучить желаемое. И обстоятельства тому не помеха. А родители пусть передумают насчет него и подберут Мидории кого получше, поумнее, повнимательнее. Можно подумать, что Тодороки не собирается заводить детей: ежели с Изуку что случится, то не будет у них полного дома ребятни… Юга долго мялся у края лагеря, взволнованно глядя в направлении, куда ушел Мидория. Он порывался побежать следом, заставить его одуматься, но боялся идти в темноту. Так и продолжал стоять, смотреть и задаваться вопросом, как такое могло произойти. Он собирался с силами, чтобы подойти к Шото и заговорить с ним, сагитировать сделать несколько простых действий. Тодороки сидел среди других альф около палаток и что-то обсуждал, запекая прямо над костром на вентеле жирную мясную тушку. Аояма боялся прерывать их беседу. Он любил, когда на него обращали внимание, а местные альфы, несмотря на предостережение Изуку, его совсем не пугали, но вот отрывать их от ужина не хотелось. Люди, а в особенности господа, становятся ужасно злыми на голодный желудок. Юга прождал почти целый час, чтобы набраться храбрости подойти. Стоило лишь сделать несколько шагов в их сторону, как несколько пар глаз устремились в его сторону, омега не удержался от игривой улыбки. Альфы, как один, вздрогнули и резко отвернулись. – Господин, – он неуверенно остановился около Шото, обращаясь к нему взволнованно и тихо, – как же вы отпустили его совсем одного? – спросил робко. Знал, что говорит не учтиво, но от волнения не мог подобрать правильных слов. – Он захотел уйти – он ушел, – спокойно отозвался Тодороки. – Но… – Аояма шумно вздохнул, удивляясь такому равнодушию. – С господином что-то может приключиться! – Он взрослый человек и в полной мере понимает всю ответственность своих действий, – сухо заметил Шото. Юга перемялся, замечая смущенные взгляды альф на себе, но никак не отреагировал, сейчас ему было не до того. Он присел рядом с Тодороки на землю, сложив ладони на коленях. Шото глянул на него, но ничего не сказал. – Господин не всегда был таким, – тихо сказал Аояма. – Когда-то он был очень спокойным, очень сдержанным. – К чему это? – Шото нахмурился. – Но… – Юга поерзал на месте, – кое-что произошло, – взволнованно выдохнул он, – но я не в праве об этом говорить! И… теперь господин такой… – Какой? – Тодороки нахмурился сильнее. – Упертый, – ответил Аояма и поджал губы. Мидория бы побил его по рукам за такие слова, но он не мог смолчать. – Господин очень вспыльчивым стал, нервным. От своего никогда не отступает и порой так ужасно рискует! Господин уже попадал в ужасные неприятности! – Зачем мне знать это? – спросил альфа вдруг. Юга опешил. – Как же… – он опустил глаза. – С господином что-то может случиться, он сам себя защитить не сможет, – еле слышно проговорил Аояма. – Неужто вам совсем всё равно? – в его больших глазах отразился страх. Шото никак не отреагировал, переключив внимание на костер. Изуку упорно продолжал идти вперед, от усталости покачиваясь из стороны в сторону. Он шел уже около полутора часов, ноги болели, а голова слегка кружилась. Ему подумалось, что стоило выйти утром, а не в ночь, но возвращаться обратно было слишком глупо, поэтому он брел дальше. На небе, как назло, не зажглось ни звездочки, Мидория не был уверен, в правильном ли он идет направлении. В лесу было очень тихо и душно, Изуку хмурился и прикидывал, как далеко ещё ему идти до поля. Хотелось спать, но падать у дерева казалось ему и опасным, и просто ниже своего достоинства, омега гордо держался на ногах, не сбавляя темпа. Ладони вспотели, письмо в его руке смялось. Мидория слегка принюхивался, не желая натолкнуться на людей, и думал, что с Тодороки ему точно нужно развестись. Приложить для этого все усилия! Изуку предполагал, что, стоит только выйти на дорогу, как Шото двинется за ним, как остановится и вернет обратно или пойдет рядом, сопровождая в начинаниях. Но альфе было совсем всё равно, он остался где-то далеко, в лагере. Мидория желал обругать его при встрече гнусными словами. Одно лишь тревожило его: всё ли будет в порядке с Денки и Югой, что остались в окружении этих сомнительных людей. Изуку в их здравомыслие и приличия не верил, искренне убежденный, что каждый второй среди военных – сумасшедший человек, способный на всякие низости. Он ведь должен был их обоих уберечь, а что теперь, оставил совсем одних… – Надеюсь, Юге хватит ума не соваться к ним, – пробурчал себе под нос Мидория, уже представляя, как Аояма крутится с одной из альф, усердно строит ей глазки, а после безо всякой задней мысли залезает в палатку. Изуку передернуло. От усталости воображение работало хуже, но зато представляло самые страшные картины. Успокаивал себя Мидория только той мыслью, что запрет у новобранцев на интриги с омегами есть. За деревом послышались шорохи.