Поздно скучать. Люблю.

Медленно, медленно, медленно гаснет фитиль И чудит, пустотой заполняя дыхание Раненое сердце рваное мечется Уже несколько месяцев бьётся резче Но оно повешено и всё, что было вечным, повержено

Нервы — Перегорели

Майки вяло плелся к своему гаражу, где его ожидали привычные темнота и покой. Его челюсть, костяшки обеих рук и ноги гудели от тупой боли, которая расплывалась по его телу ленивыми волнами. Он не чувствовал себя плохо от этого. Честно говоря, он вообще ничего не чувствовал уже довольно долгое время. Хотя иногда, в редкие моменты просветления его разума, он ощущал что-то давно знакомое. Это могла бы быть тоска. Или может ярость. Но скорее всего, это утрата. Майки знал, чем вызвана эта эмоция, но он твёрдо пытался её отрицать. Возможно, он плохо с этим справлялся. Он не справляется. Казалось, что не было ни единой причины становиться таким опустошенным и полым внутри, но он ничего не мог с собой поделать. Его глупое сердце кровоточило, потому что от него оторвали кусок мяса. Семья и друзья не могли восполнить эту пустоту, как бы они не пытались, поэтому Майки оставалось только смириться и терпеть. Он надеялся, что скоро Такемичи вновь окажется рядом с ним, как в старые добрые времена. Его мягкая улыбка будет успокаивать Майки, а нежные руки дарить умиротворение, как будто маленькие волны, омывающие голые стопы. Манджиро нуждался в нем так сильно, что не мог подобрать слова. Поэтому он пытался доказать это действиями. Он уже не помнил, кто предложил заработать на подпольных боях без правил, но это было дельное решение. Какая от Майки могла быть польза, когда все, чем он является, это грубая сила? Какие-то харизма, острый ум и наблюдательность, про которые все говорили, не помогли бы ему заработать достаточно денег. Этого было мало. Майки принимал все вызовы, которые ему бросали другие отчаявшиеся, словно это подарок свыше. Он дрался каждый вечер, разрывая соперника на куски, потому что не мог принять ничего, кроме победы. Он выходил победителем с битвы, но не с войны. Где же его свет? Пожалуйста Вернись. Майки утер большим пальцем маленькую каплю крови, которая проложила себе дорогу из уголка порванной губы. Он поднял ладонь тыльной стороной ближе к лицу и задумчиво посмотрел на неё. Под слоем свежих ссадин проглядывали старые синяки, которых было слишком много. Они наслаивались друг на друга, как накапливается краска на палитре, окрашивая кожу в грязный синий, жёлтый и фиолетовый цвета. Но это все равно не имело значения, потому что прошло столько времени, а Такемичи все ещё не дома. Всё ещё. Майки открыл дверь, и вместо ожидаемой темноты увидел тёплый свет ночника. Манджиро испытал дежавю, потому что Эма сидела в углу дивана, как несколько дней назад. Только в этот раз её лицо было не воинственным, а разбитым. Майки замер на миг в дверях, а потом медленно подошёл к дивану и опустился без сил рядом с ним на ковёр, поджимая под себя ноги. Холодно. На нем были потрепанные спортивки и просторная клетчатая рубашка, которые плохо защищали от ночного ветра. Эма посмотрела на него сверху вниз заплаканными глазами. Она подняла ноги на диван и обняла свои колени, словно нуждалась в утешении, которое никто не мог ей дать. Её глаза, нос и щеки были красными и опухшими от большого количества слез. — Дракен, — прошептала Эма, стараясь унять дрожь в своём голосе. — Дракен рассказал мне, чем вы занимаетесь. Вы должны прекратить, это плохо кончится. — Нет, — просто ответил Майки, не имея в себе сил на какие-либо переживания о своей сестре. Он любил её, правда любил, но он также любил кого-то ещё. Пожалуйста, вернись — Подумай о дедушке, — снова попыталась Эма. Её голос был почти умоляющим, а Майки не помнил Эму, которая хоть кого-то когда-то молила. — У него же больное сердце, он уже подозревает что-то плохое. В последнее время он часто переживает за тебя. — Майки почувствовал, как тошнота подбирается к горлу и сжал руки в кулаки, натягивая кожу на пальцах и разрывая свежие ранки. Боль казалась спасительницей. — Ты помнишь, что удар пришёлся Такемичи на спину, когда он спас тебя от Кисаки? — спросил Майки, размазывая кровь одной рукой на другой. Эма слегка нахмурила брови, пытаясь вспомнить детали того страшного дня. — Да, — выдохнула она, оглядывая внешний вид брата. Эма зацепилась за его бездонные глаза, в которых все это время почти не видела живого блеска. Они были похожи на мазутные озера, которые заставили Эму зябко передернуть плечами. Она не понимала, почему он решил вспомнить именно это. — Синяк на его теле начал проявляться почти сразу. У него был ушиб рёбер. Его спина была буквально синей с красными подтеками. Его позвоночник дико болел. Ты можешь хотя бы вообразить, что было бы с твоей головой от удара такой силы? — тихо вопросил Майки, смотря на Эму своими мрачными глазами. Девушка замерла, пытаясь выдавить из себя хоть что-то, но безуспешно, её губы онемели. — Я люблю тебя, Эма. Ты лучшая сестра, какую можно только пожелать, — продолжил Майки, впервые говоря об этом так прямо. — Но Дракен любит тебя. Что было бы с ним после твоей смерти? Что было бы с нами? С дедушкой? — Эма почувствовала, как новые дорожки слез заливают её лицо. Она прижала ладонь ко рту, пытаясь сдержать горькие рыдания. — Я не буду тебе рассказывать про Баджи и Казутору, про Па-чина, Хаккая и Юзуху, про чёрных драконов, потому что ты и сама все это знаешь. Если бы не Такемичи, я не знаю, сколько было бы разрушенных жизней. Как я могу хотя бы подумать о том, чтобы оставить его там? Я также хочу сказать, что Такемичи мой человек. Понимай это, как хочешь, но я буду пытаться спасти его изо всех сил. Уверен, как и другие. Вряд ли кто-то сможет нам помешать. А теперь, — тяжело вздохнул Майки и взъерошил свои пыльные от драки волосы. Сейчас он выглядел намного старше своих лет, потому что горе давило на него тяжёлым грузом. — Давай больше не возвращаться к этой теме. Я могу только пообещать, что буду осторожен. Я собираюсь в душ, — холодно завершил свою речь Манджиро и быстро покинул гараж, закрывая за собой дверь. Он больше не хотел ничего слышать из уст Эмы, потому что её слова заживо снимали с него кожу. Майки чувствовал себя выжатой грязной губкой, которую выбросили в мусорное ведро: разодранным и использованным. Он надеялся, что горячая вода хотя бы немного расслабит тело и притупит мысли. В часы полного отчаяния мне кажется, что ты никогда не вернёшься ко мне. Эма пыталась заставить себя поверить, что она не предательница, но голос разума твердил наоборот. Все её тело вновь охватило жгучее чувство стыда, которое постепенно перетекало в вину. Она лишь на секунду представила, как могли бы похитить Дракена, и ей сразу поплохело. Эма знала, что тоже делала бы ради него все, что могла. И она вспомнила Такемичи. Мальчик, который живёт один в большом доме. Мальчик, который для себя готовит что-то простое, но всегда балует своих друзей. Мальчик, который не думает о своих травмах, но переживает даже за маленькую царапину других людей. Такемичи, который всегда заботился о других и который оказался в беде без единого выхода. Он был ничем, обладая всем. Боже, неужели Эма такая подруга, которая бросила все без единой попытки? Эма утерла рукой сопли и слезы с лица, и решительно посмотрела на свои руки, сжимая их в кулаки. Она знала, что Майки и Томан очень, очень сильны, поэтому с этого момента она должна в них верить чуточку больше. Я сожалею. Прости меня

***

Когда Такемичи вошёл в особняк, он понял, что тот намного больше, чем возможно было представить. Перед его взором раскинулся роскошный зал, в конце которого были две золотые лестницы, витиевато уходящие на второй этаж. Центр потолка венчала массивная люстра, свисающая грудой огоньков к полу. По своей форме она напоминала виноградную гроздь и, казалось, могла ослепить своей яркостью всех присутствующих. В стенах помещения во всю площадь растянулись французские окна, которые казались прозрачными из-за своей идеальной чистоты. Полы были выложены белым мрамором с золотыми прожилками и издавали приглушенный звук от каблуков множественных гостей. По периметру зала стояли длинные, но при этом узкие столы, заполненные фруктами, тарелками с канапе и разнообразными нарезками. Скатерти были абсолютно белоснежными и гладкими, словно бесконечная гладь свежевыпавшего снега. В некоторых местах зала стояли небольшие кожаные диванчики молочного цвета. Официанты лавировали между гостями быстро и аккуратно, предлагая шампанское и вино в хрустальных бокалах. Их руки в белых перчатках крепко держали подносы. Такемичи почувствовал, что неприлично раскрыл рот и тут же захлопнул его с громким клацаньем зубов. Когда начало казаться, что его нельзя сегодня шокировать ещё больше, он наконец обратил внимание на гостей столь шикарного особняка, похожего на старинный замок. Одна половина людей была одета совершенно ожидаемо для данного места: женщины в дорогих вечерних платьях, а мужчины в элегантных костюмах, но вот другая половина… У Такемичи сложились впечатление, что других гостей пригласили с какого-то эротического карнавала: молодые девушки и парни были одеты в разнообразное нижнее белье, украшенное неприлично большим количеством декоративных элементов, таких как цепи, перья, шёлковые ленты и блёстки. Было оголено столько кожи, словно они находились на пляже. Такемичи пришёл в себя, когда мимо него прошла девушка в одних только маленьких розовых трусиках с россыпью зелёных кристаллов и с изумрудными пэстис на пышной груди, которые заканчивались кисточками цвета пыльной розы. Её голову с распущенными волосами венчала золотая диадема, а её загорелая кожа мерцала. Она была похожа на волшебную лесную нимфу. — Какого черта? — пробормотал Такемичи, пытаясь взять себя в руки. Было такое ощущение, будто кто-то неожиданно ударил его по лицу: удивление и боль. Но он не мог понять, почему. Ран скосил на него глаза, а затем потащил его за собой на буксире сквозь толпу людей, пока Ханагаки пытался хоть как-то понять всю эту ситуацию. Наконец Хайтани тяжело вздохнул, как будто совершенно вымотался из-за непроходимой тупости Такемичи. — А на что это может быть похоже? Эти очаровательные молодые люди игрушки богатых дядь и теть, вот и все, — ответил Ран. — Всмысле игрушки? — нахмурился Ханагаки. Хайтани дёрнул Такемичи за руку ближе к себе и наклонился, чтобы быть с ним лицом к лицу. И было что-то бесноватое в его глазах, дьявольское. — Что здесь может быть непонятного, Ми-чан? — спросил Ран, внимательно вглядываясь в глаза напротив. Прозвище звучало уродливо из его уст. — Их трахают за деньги, а иногда делают что-то еще. Смотря у кого какие предпочтения, если ты понимаешь, о чем я. Эскортницы, шлюхи, проститутки, бляди: выбери определение, которое нравится тебе больше всего, — жёстко закончил Хайтани и потащил Такемичи дальше. Ханагаки почувствовал себя так, словно на него вылили ушат ледяной воды, хотя он в глубине души догадывался об их предназначении. Действительно, как он может быть таким идиотом? Это преступный мир, наполненный вседозволенностью и грязью, в котором всегда происходит нечто ужасное. Люди в нем каждый день калечатся, насилуются и убиваются. — Но они же выглядят так молодо, — прошептал Такемичи, нерешительно оглядываясь по сторонам и чувствуя себя потерянным. Тошнота зародилась глубоко в его теле, прогрызая внутренности. — Они же совершеннолетние, да? — спросил Ханагаки, в надежде сжимая ладонь парня. Ран обернулся к нему и на его лице показалась дикая и вместе с тем жестокая ухмылка. Она вызывала дрожь отвращения и волнения по всему телу. — Кто знает, — тихо сказал Хайтани. И Такемичи понял, что здесь есть и те, кто ещё очень юн для всего этого дерьма. В любом случае, проституция никогда не была и не будет осознанным выбором, ни в малейшей степени. Ханагаки топило. Он действительно, на самом деле, не мог спасти всех, кто его окружает. Такемичи перевёл взгляд строго перед собой, чтобы не видеть всех тех, кто нуждался в помощи и кто её никогда не получит, кто безмолвно кричал и умолял. Парень увидел, что они обошли лестницы, за которыми находился широкий коридор. Вдоль стен выстроились двери. Хайтани направился к самой первой справа. За ней Ханагаки обнаружил кабинет, который совмещал в себе дерево тёплого коричневого оттенка и темно-зеленые цвета. Комната имела прямоугольную форму, вытягиваясь вперёд. В стене напротив было большое простое окно, а напротив него горизонтально стоял рабочий стол. Перед столом вертикально друг напротив друга расположились два дивана, а между ними небольшой журнальный столик. Стены по бокам украшали книжные стеллажи от пола до потолка. Такемичи закончил быстрый анализ помещения и наконец-то обратил свое внимание на людей, которые находились внутри. Первым на глаза попался Кисаки. Ну естественно. Кто бы ещё это, блять, мог быть, как не он? Однако выражение его лица удивило Ханагаки. Тетта смотрел на него широко раскрытыми глазами, при этом покрываясь румянцем по щекам и шее, словно находился на двадцатиградусном морозе. — Ты выглядишь так, будто словил аневризму, — неловко пробормотал Такемичи, переступая с ноги на ногу. Он услышал как кто-то сбоку подавился смешком. Это оказался Риндо, который, будем честными, выглядел восхитительно. Его костюм, в отличие от старшего брата, был наполнен разнообразием цветов. Брюки, жилетка и рубашка имели нежно-розовый цвет, и были украшены тонкими бирюзовыми полосками. Галстук казался бархатным, и имел насыщенный изумрудный цвет и золотой орнамент в виде бабочек. Блондинистые волосы с бирюзовыми локонами были зачесаны назад, но имели хороший объем, поэтому не казались прилизанными. На запястье сверкали золотые часы с циферблатом из розового кварца. Риндо отнял руку от лица и снова сделал безразличное лицо, когда окидывал Такемичи взглядом. С ним рядом также стоял Ханма. На Шуджи был вильветовый костюм насыщенного сливового цвета с двубортным пиджаком, а из-под него виднелась простая рубашка темно-синего оттенка. Больше в кабинете никого не было. — Что за дерьмо на тебе, блять, надето? — вопросительно прошипел Кисаки с возмущённой интонацией. Такемичи почувствовал, как в нем зарождаются недавно подавленные злость и раздражение. Как мог этот человек так беззаботно шутить над ним, когда он так издевался над Такемичи и теми девушками? Перед глазами до сих пор стояла картина, где Камэ с заплаканными глазами зажимает кровавую рану дрожащими руками, преодолевая боль. Ханагаки помнил её милые пушистые волосы. Он надеется увидеть её ещё хоть раз, в добром здравии и с маленькой улыбкой на лице. Такемичи с силой разомкнул челюсти. — На мне то, что ты заставил меня надеть, гребанный ты мудак! — рявкнул Ханагаки и сжал руки в кулаки, безуспешно пытаясь успокоиться. Он впился ногтями в подушечки на ладонях. Такемичи увидел, как у Кисаки яростно заходили желваки, однако он вскинул точеную бровь, имея совесть выглядеть удивлённым. Потом он резко развернул голову и посмотрел на Рана, стоящего сбоку от Ханагаки. — Ран, объясни, — приказал Тетта. Такемичи сложил руки на груди и тоже посмотрел на старшего Хайтани. Что за херня сейчас вообще происходит? Как же он устал. Ран, что странно и непривычно, не выглядил самодовольным. Его брови нахмурились и он уже собирался что-то сказать, как его прервал смех. Такемичи сразу же узнал обладателя этого поганого, истеричного и фальшивого хохота. Ханма заливался так интенсивно, что Ханагаки начал переживать за его голосовые связки. В какой-то момент они должны просто порваться от такого напряжения. К сожалению, этого так и не произошло. Пока все в комнате молча взирали на этого припадочного, Шуджи наконец перестал изображать из себя клоуна, завершая свое представление утиранием фальшивой слезы из уголка глаза. — Ах, прости, Ран, просто твоё лицо было таким потешным. Ну, что ж, я соврал. Это было моим желанием, а не босса. Я лишь хотел его немного порадовать, — сказал Ханма, весело скалясь и оглядывая Такемичи торжествующим взглядом. — Этакая святая шалава получилась, — закончил он, указывая на него ладонью. Весь его вид кричал о том, чего же он хочет на самом деле. Ханагаки в который раз убедился, что его выставляют в роли хоть и красивой, но совсем бесполезной вещи. И никогда человека. Это не было чем-то новым, поэтому не ранило его так сильно, как раньше. — Черт возьми, босс, я не знал, — сказал Ран. — Я думал, что это ваш приказ, мне жаль. Однако Кисаки не обратил на слова Хайтани никакого внимания. Он стремительно преодолел расстояние, разделявшее его и Ханму, и схватил дылду за лацкан пиджака. Тетта грубо притянул его лицо к своему, однако Ханма лишь шире улыбнулся, а его глаза загорелись восторгом и голодом. Такемичи уже знал наверняка, что с его помощью Шуджи хотел лишь привлечь к себе внимание определённого человека. Да ебанный нахуй, Ханагаки вот это вот все так не ебало, если честно. Просто дайте ему уже отдохнуть подальше от всех этих страстей. «Социопатичная, завистливая сука» — меланхолично подумал Такемичи. Тем временем Кисаки был в настолько горячей ярости, что она казалось льдом. — По-моему в прошлый раз я достаточно чётко дал понять, чтобы ты никак не доставал Такемичи. Разве нет? — требовательно спросил Кисаки. Его лицо выглядело отстранённо-холодным, а тело было напряжено, как струна. — Да ладно тебе, — притворно надул губы Ханма и опустил свое лицо ближе, пользуясь возможностью. Его ладонь легла поверх удерживающей руки. — Я лишь хотел тебя порадовать, ну же, Кисаки. — Я не буду повторять в третий раз, Ханма. Ещё одна такая выходка и можешь валить из моей банды нахуй, — ответил Тетта, ставя своего подчинённого на место. Он видел, как усмешка парня напротив начала медленно сползать, оголяя уродливое нутро. Ханма медленно начал осознавать, что Кисаки не шутит. Он действительно готов его вышвырнуть из-за какой-то маленькой бляди. Азарт в глазах сменился на что-то тёмное и яростное, мерзкое. — Ты этого не сделаешь, — попытался твёрдо сказать Ханма, однако на последнем слове голос дрогнул до вопроса. Теперь пришёл черёд Кисаки усмехаться и чувствовать свою власть. — Уверен? Тогда попробуй ещё раз, — с этими словами Тетта брезгливо отпустил чужой пиджак и снова посмотрел на Такемичи. Взгляд Ханагаки был направлен на них с Ханмой, однако был каким-то рассеянным и пустым, словно он мыслями находится совсем в другом месте. Кисаки посмотрел на его голые ноги и на цепочку, которая украшала одну из них. Это был подарок Кисаки и теперь он принадлежал парню, делая его ещё более прекрасным. Словно подношение, ожидающее, когда его съедят. Нельзя не сказать про натуральный цвет волос, который полностью убил Тетту, потому что шёл владельцу просто невероятно. С черными волосами Такемичи выглядел жгучим, яростным и ядовитым. Великолепный, но плотоядный цветок. Подобранный образ делал Ханагаки томным, соблазнительным и сексуальным. Это было восхитительное зрелище и осознание того, что кто-то видел Такемичи в таком виде, заставляло кровь внутри воспламениться. Кисаки щёлкнул пальцами в сторону Риндо: — Ты. Живо в мою комнату, принеси оттуда любые чёрные брюки. И поторопи Коко, скоро свинья Уайт будет здесь, а у нас сплошной бардак. Твою же ж мать, — Кисаки сел на один из диванов и крепко сжал свою переносицу, после чего устало зачесал волосы назад и потёр лицо. Он посмотрел на часы и наконец позволил себе расслабиться. В запасе ещё пять минут, что было достаточно, чтобы привести мысли в порядок, поэтому все, блять, нормально. Надо остудить разум и собраться, иначе сделка сорвётся, он уверен. Кисаки не мог предстать перед этим мудаком молодым эмоциональным мальчишкой. Ему после такого грош цена будет, а о разговоре на равных не пойдёт и речи. В это же время Такемичи взволнованно выдохнул, услышав знакомое имя. Коко. Если говорить откровенно, ни в одной из временных линий они не были сильно близки. Всю жизнь для Коко имели значение только два человека: Сейшу и Акане. После смерти Акане Коко не волновало ничего, кроме безопасности Сейшу и денег. Деньги, которые давали мнимую власть и чужое уважение. Деньги, которые правили извращенным миром Коконоя. Однажды им приходилось иметь связь через Инуи, но это не значит, что Коко находил его ценнее, хотя бы пуговиц на своей рубашке. Для него он был, в лучшем случае, досадным недоразумением. Они были всегда такими разными. Хаджиме, который имел огромное количество разнообразных богатств, но был совершенно ко всему безразличен, кроме Инуи, подавлял любое проявление чувств. И эмоциональный Ханагаки, который всегда был достаточно беден, с небольшим количеством купюр в кармане. Однако даже в таком случае, Коко был ближе к нему, чем кто-либо другой в этой комнате. Неужели спустя столь долгое время он увидит родное лицо? Ханагаки не мог в это поверить. И словно противореча ему, дверь резко распахивается и в проходе показывается Коконой. Он выглядит удивлённым то ли из-за общего вида Такемичи, то ли из-за внешнего облика в частности. Однако Ханагаки не успевает даже моргнуть, как Коко стремительными шагами пересекает кабинет и захватывает Такемичи в объятия, словно в тиски. Ханагаки чувствует своим телом его дрожь. И как только руки Такемичи нежно оказываются на чужих лопатках, он чувствует, как ломается. Он ощущает, как заканчивается прямо здесь и сейчас. Плотина, которая держалась так долго, наконец-то прорывается, и он падает. Его затапливает. И он… Тонет Тонет Тонет — Ты в порядке, — нервно шепчет Коко на ухо и вдыхает запах волос Такемичи, утыкаясь лицом в его макушку. Ханагаки же прячется у него в ямке между плечом и шеей, скрывая слезы в своих глазах. — Да, — тихо подтверждает Такемичи, всхлипывая. — Ребята? — Все живы и относительно здоровы, — отвечает Коко, а затем небольшая пауза и неуверенное продолжение. — Каждый без тебя справляется как может. Они держатся, но я не знаю, надолго ли. Остальное позже, — и Ханагаки чувствует, как Коко нежно начинает выпускать его из объятий, прежде чем слышит жёсткое: — Руки. — Я на него не претендую! — рявкает Коко, тут же срываясь. Тем не менее, он мягко отпускает Такемичи. Ханагаки в свою очередь быстро утирает слезы, скрывая свое состояние от посторонних. — Мне плевать, — безразлично отвечает Кисаки и окидывает их внимательным взглядом. — Если продолжишь распускать свои лапы на то, что тебе не принадлежит, то я ограничу ваши встречи. Поверь мне, ты больше его не увидишь, — однако Хаджиме не был бы собой, если бы испугался такой сомнительной слабенькой угрозы. Его лицо приняло нейтральное выражение, как будто он собрался играть в покер. О, Такемичи хорошо его знал. Это то самое выражение лица, когда Коко собирается разорвать оппонента в клочья. У него на руках флеш-рояль. Ханагаки изо всех сил пытается подавить садистскую усмешку, ожидая расправы. — Ты не хуже меня знаешь, что у всего есть своя цена. Моя заключалась в том, чтобы видеться с Такемичи каждый день в любое время на любой срок, если я буду свободен от других дел. Не будет встреч — не будет меня, а не будет меня — не будет зарабатываемых мною денег. Тогда прибыль твоей компании сократится в два, а то и в три раза. А что будет с партнёрами и контрактами? Я бы на твоём месте не узнавал, — заканчивает Коко. Кисаки прищурил глаза и уже собрался что-то сказать, как дверь резко распахнулась. Риндо влетел так, будто у него в заднице реактивный мотор. Почему-то эта мысль слегка позабавила Такемичи. По крайней мере до тех пор, пока ему в лицо не швырнули брюки. — Одевайся, — просипел Риндо, пытаясь отдышаться, хотя и так было понятно, зачем ему брюки. — Свинья уже прибыл, будет здесь в течении пары минут, — отчитался младший Хайтани, обращаясь уже к своему боссу. Кисаки в ответ кивнул. И тут Такемичи почувствовал, как вся кровь отхлынула от его лица. Ключ. Блядский ключ. Чтобы переодеть цепочку на брюки, нужно её снять, но тогда все увидят ключ, который Такемичи украл из машины Рана. Он практически уверен, что у него будут большие неприятности с Кисаки. Тетта так просто этого не оставит, он будет обязан его проучить, чтобы не подвергать сомнению свой авторитет перед подчинёнными. Такемичи слишком хорошо знает о гордости Кисаки. Ханагаки также не мог отпроситься в туалет, так как одного его не отпустят, а сопровождать некому, потому что будущий партнёр Кисаки уже скоро будет здесь. Такемичи пытался скрыть дрожь и медленно потянулся руками под рубашку, к замочку цепи. Он чувствовал, как ускоряется ритм его сердцебиения и скорость дыхания. Как его накажут? Снова изобьют, будут угрожать жизнями близких ему людей, накачают наркотой? Или же? Или же вновь засунут в подвал, наполненный непроглядной тьмой. Густой и вязкой, как смола. Как кровь. Как цвет чего-то давно забытого. Что он забыл? Кого? Нет. Только не снова. Пожалуйста, только не снова. Он больше не выдержит этого. Его до сих пор мучают кошмары того дня. Он помнил руки, ломающие каждую из его костей. Помнил зубы, вгрызающиеся в плоть до крови. Помнил губы, изгибающиеся в жестокой, голодной усмешке. И глаза. Одновременно дикие и пустые, гневные. Отчаянные. Майки. И это то, что он всегда терял. Майки. Он чувствует, как сжимается его горло. Как размывается зрение по краям, делая все вокруг замыленным и нечётким. Как схлопываются тонкие лёгкие, а воздух перестаёт в них поступать. И он не может дышать. Он не может дышать. Губы немеют, а голова пустеет. Непослушные белые пальцы никак не могут справиться с застежкой. Они ощущаются нелепыми и чужими. А потом голос врывается в его сознание, прежде чем Такемичи успевает упасть в обморок от гипервентиляции. — Не надо, — говорит Кисаки. — Что именно? — спрашивает Ханагаки. Выходит хрипло и задушенно. Болезненно. — Переодевать украшение. У нас нет на это времени, просто натяни уже эти чёртовы брюки, — разжевывает ему Тетта, как маленькому ребёнку, потому что Такемичи ничего не понимает. Как будто он здесь не старший. Однако сейчас его это не волнует, в данный момент это неважно. Эти слова моментально обрушиваются на Такемичи, который пошатывается от силы накатившего облегчения. В его лёгких снова воздух. Кислород и углекислый газ. Он дышит. Ханагаки моментально наклоняется, развязывает шнурки на обуви и стягивает её, наступая на пятки. Он резво натягивает штаны и прячет ключ за поясом брюк. А затем уже более расслабленно застегивает ширинку и пуговицу, напяливая оксфорды. Казалось, что никто не успел уловить эти секунды панической атаки, никто не обратил внимания. Такемичи выдохнул полной грудью и осмотрел себя. Брюки кэррот оказались слегка укороченными и немного сужались к низу. Ханагаки был ужасно рад, что теперь большая часть его тела тоже закрыта. Он наконец-то смог почувствовать себя немного легче. Такемичи заканчивает как раз к тому моменту, когда дверь открывается снова. Слышится неприятный старческий голос, который выдаёт с наигранной ноткой вежливости: — Джентльмены, — пауза, за которой следует неспешная поступь. — Доброго вечера, — эти слова принадлежали очень взрослому мужчине в синем костюме. Старик был излишне плотным, а именно толстым, так сказать, в полном значении этого слова. Его большой круглый живот натягивал белую рубашку и нависал над ремнем брюк так, что его было практически не видно. Кожа на щеках свисала вниз, а на голове красовалась сверкающая лысина. Только по краям головы осталось немного седых волос. Почему их просто не сбрить — непонятно, ведь они никакой роли уже не играют. Однако не смотря на возраст, мужчина прошёл в кабинет достаточно бодро и занял диван слева, ровно посередине. За ним вошли двое совершенно обычных мужчин. Все в них так и кричало: «среднестатистический». Только один был японцем, а другой американцем. Они заняли места по бокам от, как подозревал Такемичи, Томаса Уайта. Кисаки уже сидел на противоположном диване, поэтому протянул руку для пожатия: — Рад знакомству, мистер Уайт, — вежливо поприветствовал Тетта. Старик ответил крепким сжатием чужой ладони. Такемичи почувствовал, как Ран цепко взял его за плечо и поставил около подлокотника дивана, на котором сидел Кисаки. Братья Хайтани вышли из комнаты за дверь, а Коко и Ханма также заняли места по бокам от Кисаки. И только Ханагаки глупо стоял ни туда, ни сюда. Что ж, если его хотели видеть в роли милого декоративного предмета, то Такемичи готов исполнить волю в лучшем виде, лишь бы его не трогали. Будет просто замечательно, если его перестанут замечать и будут игнорировать. — Я помню, что вы прекрасно владеете английским, мистер Кисаки, однако хочу вас познакомить с моим переводчиком. Сатоши Хига будет тут, если у нас вдруг возникнет непредвиденная ситуация, — начал говорить Томас, указывая рукой на японца, который выглядел лет на сорок. Сатоши был в чёрном смокинге и без лишних предметов в руках. Томас владел неторопливой, даже с лёгкой ленцой, речью, а японские имена он произносил правильно, хотя и с типичным акцентом. — А это Дилан Миллер. Он мой нотариус и доверенное лицо. Именно Дилан курирует все мои сделки, — представил Уайт американца в белой рубашке поло и коричневых брюках. Дилану на вид было лет пятьдесят, и несмотря на милую улыбку, его серые металлические глаза были цепкими и внимательными. На коленях у него лежал кожаный портфель для документов. — Что ж, в таком случае, разрешите представить вам моего генерального директора отдела финансов — Коконоя Хаджиме, — продолжил беседу Кисаки, и Такемичи действительно удивился его уровню английского языка. Тетта говорил быстро и грамматически идеально, и лишь наличие акцента выдавало в нем пока ещё ученика. — Ах, весьма наслышан. Вы же ещё с юного возраста начали зарабатывать через тотализатор. Подпольные бои, если не ошибаюсь? — поинтересовался мужчина, окидывая Хаджиме внимательным взглядом со слабым огоньком любопытства. Коко в свою очередь немного высокомерно откинул отросшие волосы назад и более вольготоно разместился на диване. — Это было очень давно, мистер Уайт, — отстранённо промолвил Коко. Такемичи распознал в его интонации что-то близкое к болезненной ностальгии. Это были времена, когда рана от смерти Акане была ещё очень свежей, предположил Ханагаки. — Сейчас я предпочитаю, что бы вы брали во внимание мою нынешнюю деятельность, — Томас выглядел немного кислым после своеобразного отказа в беседе. Казалось, что он хотел «прощупать почву» и посмотреть, кто будет задавать тон в их разговоре. И выводы ему пока не нравились. Тем временем Кисаки решил немного разбавить накаленную атмосферу и вернуть все в мирное русло. — А это мой личный помощник — Шуджи Ханма. Непредвидимые ситуации у нас случаются довольно редко, поэтому будем надеяться, что и в этот раз обойдётся, — сказал Кисаки приторным голосом, который так сильно ненавидел Такемичи. Потому что все, что было сказано этим самым голосом, было не более, чем пустой красивой оберткой. Сладкой ложью. — Тогда приступим, — ухмыльнулся старик и протянул руку за папкой, которую Дилан достал из своего портфеля. В течение следующего полутора часа они обсуждали свой проект для отмывки денег. А именно большой участок земли, купленный на инвестированные деньги Уайта и будущее строительство, которое никогда не закончится, потому что будет существовать лишь для отвода глаз. Такемичи во все это не вникал, потому что вообще в этом не разбирался. Его голова уже в самом начале болела от большого количества цифр и непонятных терминов. Пройденное время можно было бы назвать неплохим, если бы не затекшие ноги и постоянные взгляды старика. Первые несколько раз Такемичи пропустил мимо своего внимания, наивно полагая, что этому старикану просто любопытно. А потом взгляды стали более тяжёлыми и навязчивыми, прилипчивыми. В них появились возбуждение и грязь. Бога ради, да этого же старика скоро будут выносить вперёд ногами, а он все о ебле думает. У него же хер уже вряд ли стоит, а все мысли только об одном. Вот же ж блядство, Такемичи в этом теле ему не то что в сыновья, а во внуки годится. Какой кошмар, честное слово. А во всем виноват этот дурацкий образ. — И таким образом, чистая прибыль выходит на сум- — А что это за очаровательный мальчик хлопает на меня своими глазками? — резко перебивает Уайт Кисаки. — Его ты мне не представил, — игриво сказал старикан, уже в упор уставившись на Ханагаки. Такемичи медленно прикрыл веки и с силой выдохнул. Почему-то он так и знал, что одними взглядами дело не ограничится. А ведь все так хорошо начиналось. Злорадная часть радовалась, что Уайт сменил тему, пока Кисаки находился в середине предложения, а также резко «тыкнул» ему, напоминая свое доминирование в положении. — Мы не закончили с делами, мистер Уайт, — напомнил Кисаки, все ещё оставаясь предельно вежливым. Томас лишь на мгновение окинул его скучающим взглядом и снова вперился глазами в Такемичи. Ханагаки же в свою очередь делал вид, что стена напротив — это самое занимательное, что он видел за всю свою жизнь. — Мы и не закончим, потому что не сможем определиться с процентной ставкой, — заговорил старик. — У меня к тебе предложение, Кисаки. Как насчёт того, чтобы я скинул тебе, скажем, десять процентов, а ты дал мне немного повеселиться с твоей куколкой? — Такемичи почувствовал, как все внутри замерло в тревоге ожидания. Краем глаза он видел, как Кисаки снял очки и крепко сжал челюсти, после чего прошипел твёрдое и окончательное: — Нет. — Да ладно тебе, — протянул Уайт, плотоядно облизывая свои губы. — Десять процентов за часик или два с твоей шлюхой — это приличные деньги, — Такемичи почувствовал, как загорается его кожа от отвращения и омерзения к этому человеку. Прежде чем Кисаки успел что-либо ответить на очередную провакацию, Ханагаки заговорил на чистом английском с американским акцентом: — А почему бы это нам не скинуть десять процентов, чтобы только затолкать тебе обратно в рот все то дерьмо, что ты говоришь, мерзкий ты выблядок, а? Иди и выеби себя! — выплюнул Такемичи одной сплошной тирадой. Никаких сожалений. Будь он проклят, если Кисаки думает, что он будет послушным, как беспомощный ягненок. Стоит только Такемичи показать свою беззащитность и ему тут же вцепятся в горло. «Это того стоило» — подумал Такемичи, когда увидел шокированные лица абсо-бля-лютно всех людей в кабинете. Уайт широко распахнул веки и заорал не своим голосом: — Что ты сказал, мелкая блядь?! — Ханма, немедленно убери его отсюда! — успел отдать приказ Кисаки, и Шуджи резко подхватил Такемичи за локоть и потащил на выход. Братья Хайтани стояли около кабинета, охраняя его от лишних ушей. Они растерянно смотрели то внутрь кабинета, то на Ханагаки и Шуджи. Дверь громко захлопнулась, а крики за ней не успокаивались, пока Такемичи и Ханма возвращались в зал.