КВЕСТ: Второй мир или Путь контроля

Последние звёзды ещё цеплялись за бархатный потолок ночи, но на востоке, на кромке горы Хокаге, уже набухала бледная, бесцветная полоса. Воздух в кабинете был холодным и спёртым, пахнущим пылью старых свитков, застывшими чернилами и бессонницей. Минато стоял у огромной карты Конохи, расстеленной на столе. Она была испещрена не географическими отметками, а сетью тонких, цветных линий — схемой патрулей, секторов ответственности, точек контроля. Он не смотрел на неё. Его глаза были закрыты. Пальцы левой руки лежали на поверхности карты, едва касаясь её, как клавиш инструмента. По едва уловимым вибрациям, по почти мистическому резонансу с тысячами активированных по всему городу печатей, он слушал пульс деревни. Он слушал тишину. Не обычную ночную, а специальную. Глухую, выстеленную, как поглощающий всё ковёр. Тишину подавленных звуков, замерших на посту дыханий, бесшумного скольжения теней по крышам. В углу комнаты, где сгущалась тьма, шевельнулась тень. Из неё материализовалась фигура в маске Анбу с изображением горного козла. Агент не поклонился, не произнёс слова. Он просто положил на край стола маленький камень, отполированный до матового чёрного блеска, и растворился обратно. Минато открыл глаза. Чёрный камень. Сектор «Глухая засека» — самый отдалённый северный пост на границе леса — занят и молчит. Доклад принят. Один из десятков, поступивших за последний час. Он провёл рукой по лицу. Кожа была холодной и натянутой. Где-то за этой стеной, в их доме, спала Кушина. Вернее, лежала с открытыми глазами, чувствуя, как с каждым часом тает ледяная плотина печатей внутри неё. Он представил её лицо — не то, что увидят сегодня редкие гости, а другое. То, что видел только он: лицо полководца перед самой рискованной битвой, где ставка — не территория, не победа, а будущее. Дверь в кабинет приоткрылась без стука. На пороге стоял Какаши. Он сильно изменился за этот год, он вырос, стал меньше походить на ребёнка, но в нём нельзя было не заметить юношеских черт. Он не был в маске Анбу. Простой синий джоунинский жилет, беспорядочно торчащие седые волосы, один глаз — тусклый, как омут, но в его глубине горела не отражающая, а впитывающая всё свет чёрная точка. Он вошёл и закрыл дверь. — Вы вызвали, Хокаге-сама? — Его голос был ровным, пустым от интонаций, идеально откалиброванным инструментом. Минато оторвался от карты.   — С сегодняшнего утра и до особого распоряжения все джоунины моложе 18-ти и все чунины отстраняются от патрульной службы и боевых дежурств. Ты — в том числе. — Он говорил чётко, как зачитывает приказ. Какаши не изменился в лице. Не спросил «почему». Он кивнул раз, коротко: приказ понял. Минато сделал паузу. Предрассветный синий свет из окна упал на его лицо, выхватывая резкие тени под глазами.   — Но для тебя есть отдельная задача. Только ты и мой учитель в этом я могу довериться только вам. Я уже отдал распоряжение в случае чего сначала передать моих детей Учихам. Как близким друзьям семьи, но я боюсь что их могут использовать для политических игр. — Он понизил голос, хотя кроме них в комнате никого не было. Слова стали тише, но вес каждого возрос вдесятеро. — Если сегодня… если случится худшее. Если меня и Кушины не станет. Твоя миссия — они. В комнате повисла тишина, гуще предрассветной мглы. Какаши стоял неподвижно. Всё его существо, вся его выжженная, вновь переплавленная в «Корне» душа, казалось, сжались в одну точку — ту самую чёрную точку в глубине глаза, впитывающую свет и смысл как глубокий колодец. Он не поклялся. Не ударил себя в грудь. Он просто медленно, с почти неестественной, ритуальной торжественностью, кивнул. Один раз. На этом их разговор был окончен, кажыдй понимал друг друга и знали оба. Сегодня в планах Хатаке были другие планы. Какаши отступил на шаг, и его фигура начала таять в сгущающихся тенях у двери, будто он и был частью этой отступающей ночи, которой поручено охранять рассвет.   — Какаши, — вдруг позвал его Минато, уже почти невидимого. Тень замерла. — Спасибо. Никакого ответа не последовало. Только тихий, как падение пера, звук закрывающейся двери. Он ушёл. Теперь у него была миссия. Единственная, которая имела значение. Миссия стать призраком-хранителем для тех, кто, возможно, даже не узнает его имени.

***

Воздух в Конохе к полудню стал не просто спёртым — он стал вязким. Не жарким, а плотным, будто невидимая пелена окутала улицы, приглушая звуки и делая краски выцветшими. Солнце светило ярко, но свет этот был какой-то плоский, безжалостный, отбрасывающий слишком чёткие, короткие тени. Патрули двигались по своим маршрутам с мёртвой, отрепетированной точностью. Ни смеха, ни криков торговцев — только приглушённый гул шагов да изредка — отрывистая команда, сразу же поглощаемая тяжёлой тишиной. На плоской крыше одного из административных зданий у главной площади, в тени высокой вентиляционной шахты, стояли трое. Шикаку Нара полулёжал, прислонившись к кирпичной кладке, его глаза были прикрыты, но расслабленностью и не пахло. Чоуза Акимичи методично уничтожал пачку рисовых крекеров, и каждый хруст звучал в этой тишине неприлично громко. Иноичи Яманака стоял у парапета, его взгляд, обычно такой проницательный, скользил по крышам, отмечая дислокацию патрулей. К ним, пыхтя от быстрого подъёма по лестнице, присоединился джоунин лет тридцати — Котаро, из небольшого, не кланового рода. Его лицо было раскрасневшимся от не столько от усилия, сколько от накопленного раздражения. — Вызвали, господа? — выпалил он, едва отдышавшись. — Если это опять про эти учения… Моя команда на ногах с четырёх утра. Как в осаде сидим. И это в день, когда у Хокаге должно быть пополнение! Разве нельзя было… проще? Шикаку не открыл глаз.   — «Проще» — это как, Котаро-кун? — лениво спросил он. — Отменить все патрули? Распустить людей по домам? Устроить всеобщий праздник и надеяться, что все враги Конохи тоже решат взять выходной? — Я не о том! — Котаро махнул рукой. — Но масштаб… Это же явный перебор. Четвёртый пользуется положением, чтобы устроить показательные выступления. Вся деревня на взводе. Чоуза перестал жевать. Его маленькие глаза сузились.   — Показательные выступления, — повторил он, и в его голосе зазвучала непривычная твердость. — Интересная теория. А альтернативную рассматривал? Та, где Хокаге не «пользуется положением», а выполняет чертову работу. Работу по защите деревни в день, когда печать на Девятихвостом тоньше паутины. — Мы все знаем про джинчурики! — парировал Котаро, но уже менее уверенно. — Но… — Но ничего, — мягко, но неотвратимо вступил Иноичи. Он обернулся, и его взгляд был не осуждающим, а… сочувствующим, что било больнее. — Ты прав, Котаро-кун. Напряжение запредельное. И да, возможно, некоторые меры кажутся излишними. Но ответь мне честно, как командиру отряда: если бы сегодня, сейчас, прозвучал сигнал тревоги о прорыве врага или о вырвавшемся Биджю… ты бы предпочёл, чтобы твои люди были расслаблены «как обычно»? Или в состоянии максимальной боевой готовности, со всеми этими «показательными выступлениями»? Котаро замялся. Логика была железной. — Ладно, готовность. — Это одно, — не сдавался он, находя новую точку атаки. — Но где тогда клан Учиха? Их ведь целый квартал боевых шиноби. С их глазами… легенды же говорят, Мадара подчинял зверей! Почему их нет на самых ответственных участках? Почему Фугаку-сама с женой куда-то срочно уехали? Тишина, повисшая после этого вопроса, была особого свойства. Даже Чоуза перестал хрустеть крекером. Шикаку медленно открыл один глаз. Не слыханная наглость от человека ниже их тройки по званию и положению. К счастью каждому из их тройки было плевать на последние, а первое... На сегодня они решили ему это простить. — Мадара. — Произнёс он с лёгкой, усталой усмешкой. — Имел особые глаза. Те, что не пробуждались веками. Есть ли такие сегодня в клане Учиха? Если бы они были — об этом трубили бы на каждом перекрёстке. — Он прикрыл глаз снова. — А главу клана и его супругу Совет старейшин откомандировал на деликатную миссию в Страну Молний. Их… уникальные «дипломатические» навыки сочли более необходимыми там. Здесь же у нас есть утверждённый план обороны. А план, как известно, не терпит неучтённых переменных, особенно таких… мощных и непредсказуемых. Его слова висели в воздухе, обрастая незримыми смыслами. «Непредсказуемых». «Совет старейшин». «Уникальные навыки». Котаро, не глупый, почувствовал подтекст, холодок пробежал по спине. Он кивнул, уже без прежнего вызова. Он вспомнил про своё положение и был благодарен за мелось господ. Будь это Хьюги они не рискнули сегодня превратить его в мясо, но как минимум завтра ему пришлось бы бегать по всей Конохе. — Понял. Прошу прощения за… несвоевременные вопросы. — Вопросы задавать — никогда не несвоевременно. — Отозвался Иноичи, снова глядя вдаль. — Главное — уметь слышать ответы. И действовать соответственно. Иди к своим, Котаро-кун. И передай, что сегодня вечером, если всё пройдёт хорошо, за мой счёт — бочонок сакэ на всю роту. Твоё же задание будет передать Господину Четвёртому доклад. Ступай. Когда джоунин, смущённо бормоча благодарности, скрылся за дверью на лестницу, Чозуо фыркнул.   — Бочонок сакэ. Щедро. Уверен, что будет на что праздновать? — Обязательно будет. — Сказал Иноичи, но невесело. Он перевёл взгляд на Шикаку. — Совсем запутались они в полуправдах. Скоро и сами поверят, что Учиха в почёте и на сверхважной миссии, а не в почётной ссылке из-за того, что старики боятся теней прошлого в их глазах. Шикаку наконец открыл оба глаза и сел прямо. В его взгляде не было и тени лени — только холодная, отточенная ясность.   — Так и задумано. Лучшее прикрытие — то, в которое верят те, кто его же и распространяет. Линия держится. Все видят то, что должны видеть: усиленную оборону, отсутствие Учиха, нервы Хокаге. — Он тяжело поднялся, отряхивая с одежды несуществующую пыль. — Осталось только дождаться, пока тот, для кого этот спектакль и ставится, тоже поверит в декорации. Они спустились с крыши, растворяясь в неестественно тихих потоках людей. Их разговор, как камень, брошенный в густое масло, не вызвал ряби на поверхности, но медленно тонул, добавляя свою тяжесть к общему грузу дня. А в кабинете Хокаге Минато, выслушав краткий доклад о «нормальной реакции глав кланов на повышенные меры безопасности», позволил себе выдохнуть — первую, едва заметную трещину в своей броне. Общественная часть подготовки была завершена. Деревня готова, напугана и послушна. Оставалось самое трудное: дождаться, когда враг клюнет на приманку, спрятанную в самом сердце его дома. " О чём думали эти старые пердуны? Если вас так пугают Учихи станьте с ними близки и привяжите к Конохе или держите ещё ближе. Нет нужно вмешиваться. Ебучие Гады. " Дима молча негодовал на наблюдая за работой Намикадзе, до вечера осталось совсем немного.

***

Вой Биджу разрезал ночь, превращая праздничные огни Конохи в адское зарево. Но что-то было не так. Хаос, хоть и чудовищный, был... управляемым. Минато не метался в панике — он был повсюду, как золотая молния. Его техника «Летающего Бога Грома» работал на пределе. Золотые вспышки разрезали пространство. Они стали маяком надежды. Сотни рук в этой трагедии тянулись к ним сквозь тьму безнадёги. Но не для одной лишь контратаки этого было мало. Он выхватывал людей из-под обломков, переносил целые отряды шиноби на ключевые позиции, создавая контролируемые коридоры эвакуации. Это была не стихийная битва — это был отчаянный, но спланированный оборонительный танец. Сегодня много людей потеряют близких. Но их жертва не будет забыта. " Я не одобряю твоих действий. " — Призрак, был личностью которая ставила в центр своего существования деревню и она была против. Минато понимал его, но продолжил действия. " Можно спасти больше людей и шиноби. Твоя чакра может ещё пригодится. Побереги силы. " — Для него это был удар, он чувствовал как его собственный мир трещит по швам. Деревня была для него всем, он был создан мальчиком который не мог выдержать всей тяжести мира... Но теперь? Был ли он нужен ему? Второй думал. Много думал с того момента как встретил их нового "босса", не прекращая. Каждую секунду, у него буквально не было ни единой возможности отдохнуть. он тоже знал оригинальный источник, он медленно просматривал его и... Это изменило его. Что-то в самом корне исказилось. Он понимал смысла собственных слов, он понимал и всё ровно говорил что должно ему. Но этот безумец не слушал. — " Я то уж начал думать что мы и правда сможем поладить. " Мысленно обратился Минато к... Самому себе. — " Для меня Коноха это семья, я как правитель и отец обязан относиться к каждому его жителю, как к своему родному. Каждый из них, это чей-то ребёнок, друг и любимый. Каждый из них член Конохи. Я сделаю всё возможное ради того чтобы общая боль, была хоть на каплю меньше! И Я отдаю всего себя ради семьи, сделаю всё возможно! Прекрати страдать хренью и возвращайся, мне нужна твоя помощь! " Правда как обычно оказалась где-то посередине.

***

Последнее, что ощутил Минато перед тем, как мир сузился до острой, жгучей агонии, — это тепло руки Кушины в своей. Потом — чудовищный удар в спину, вышибший весь воздух из лёгких и заставивший мир замереть в немой гримасе. Огромный, покрытый красно-оранжевой шерстью коготь Курамы вышел из тьмы за спиной Минато и прошил его насквозь. Острие, блеснувшее в лунном свете, как полированная сталь, не остановилось. Оно продолжило движение, скользнуло сквозь него и с глухим, мокрым, рвущим звуком вонзилось в Кушину, стоявшую впереди и прикрывавшую собой младенца. Это был конец. Время остановилось. Боль была ослепительной, белой и чистой. Минато услышал, как Кушина вскрикнула — коротко, отрывисто, больше от неожиданности, чем от ужаса. Потом её крик сменился хриплым, прерывистым кашлем. Тёплая струйка крови брызнула ему на шею с её губ. Он увидел, как её взгляд, полный шока и боли, встретился с его. В её глазах не было страха смерти. Было отчаяние от того, что они не успеют. Не успеют закончить. — Держись… — Прохрипел он, ощущая, как сила стремительно покидает его тело, а холодок смерти ползёт по жилам. Его свободная рука, дрожа, потянулась к набору печатей. Они репетировали это. Они знали, что ритуал нужно начинать до того, как силы окончательно оставят их. В момент наивысшей концентрации, на пике боли и воли. Кушина поняла. Её глаза загорелись знакомым, неистовым огнём Узумаки. Она кашлянула еще раз, выплюнула сгусток крови и подняла свою окровавленную ладонь. Её движения были медленными, будто сквозь плотный сироп, но невероятно точными. Она ударила ладонью по окровавленной земле. Намикадзе в тайне удивился, но быстро вспомнил что это была его Кушина. — Барьер… Цепей… — её голос был хриплым шепотом, но каждый слог прозвучал с металлической твёрдостью. Золотистые цепи, испещрённые миллиардами микроскопических фуин, вырвались из-под земли вокруг них — они выросли из их собственных тел, из их ран, сплетаясь с когтем Курамы в чудовищный, но прочный каркас. Впервые он мог почувствовать силу этих цепей на себе. " Они действительно сильные. " — Это был не щит. Это была опора. Сеть, которая удерживала их на ногах, когда тела уже отказывались служить. Которая концентрировала остатки их чакры в одной точке — в пространстве между ними, где в люльке тихо плакала ребёнок их ребёнок. Хотя... Ему почему-то казалось что где-то в их тенях был ещё один. Курама, почувствовав странное сопротивление, зарычал и попытался дёрнуть коготь. Цепи взревели как зверь, натянулись, но выдержали. Они не столько сдерживали силу Биджу, сколько амортизировали её, переводя чудовищное давление в энергию для поддержания барьера. Гений Кушины, её месяцы работы — всё ради этих секунд. Знания будущего которые они получили смогли вывести их приготовления на совершенно иной уровень. Всяко проще было подготовиться когда знал против чего нужно было защищаться. — Туман! — крикнул Минато, и его рука закончила последнюю печать, но прежде чем из символов хлынула волна густого пепельного тумана, раздался оглушительный, низкий БУУУУМ! Снаружи, словно метеор, в золотистую сеть барьера цепей на полной скорости врезалась фигура в красном хаори с белыми косицами. Это был Джирайя. Его лицо, искажённое чистейшей, животной яростью и ужасом, было прижато к поверхности барьера. Он бил по нему кулаками, пинал, царапал — тщетно. Цепи лишь звенели, поглощая удары, не оставляя и царапины. За ним, всего в паре шагов, замер в немой скорби Хирузен, его старый посох глубоко вонзился в землю от резкой остановки. Ещё дальше — несколько шиноби Анбу, застывших в беспомощных боевых стойках, среди которых Намикадзе мог заметить «Собаку». — МИНАТООО! КУШИНААА! — Рёв Джирайи был не голосом, а воплем разрывающейся глотки. Он всё прекрасно видел, от когтя пронзившего их — до их собственных лиц. Он видел, как его ученик, его сын по духу, и его жена стоят, обнявшись, в золотом коконе, а из груди Кушины торчит что-то огромное и тёмное. Он видел, как кровь течёт по их ногам и капает на землю. — Выбейте эту штуку! Взломайте! Он отпрянул, чтобы с размаху ударить снова, собрал чакру в кулак. И в этот миг Минато обернулся. Не всем телом — оно было прочно зафиксировано когтем. Он лишь повернул лишь голову, через плечо. Его лицо было смертельно бледным, губы в подсохшей крови. Но его глаза… его ярко-голубые глаза встретились с бешеным взглядом Джирайи. И в них не было ни страха, ни паники. Была невероятная, леденящая душу ясность. И тяжелейшая, невыносимая грусть. Минато не мог говорить, он экономил каждую унцию сил, но он улыбнулся. Всего на миг. Улыбка, искажённая болью, но настоящая. Улыбка, в которой было всё: «Прости, учитель. Я должен. Это мой выбор. Моя жертва. Не мешай. Доверься мне в последний раз.» Джирайя замер с занесённым для удара кулаком. Его ярость разбилась об эту улыбку, как волна о скалу. В его глазах, налитых кровью от напряжения, промелькнуло сначала непонимание, потом — острое, как нож под рёбра, осознание. Он понял. Понял, что это не просто ловушка. Это — ритуал. Что его ученик не просто умирает. Он что-то совершает. Что-то важнее, чем простое выживание. И что он, Джирайя, своим вмешательством может всё разрушить. Боль, которая сковала его теперь, была страшнее любой физической. Это была боль беспомощности. Боль от того, что ты должен стоять и смотреть, как умирает самый дорогой тебе человек, и не можешь, не имеешь права ему помочь. Слезы, горячие и яростные, хлынули по его грязным щекам, смешиваясь с сажей и потом. — Нет… — Вырвалось у него хриплым шёпотом. — Нет, Минато… не надо… нельзя… Но было уже поздно. Туман полностью скрыл их фигуры, даже огромного биджу. Из символов на телах Минато и Кушины хлынул густой пепельный туман, мгновенно заполнивший пространство внутри цепей. Он поглотил их фигуры, скрыл окровавленные лица, последний взгляд Минато. Золотой кокон превратился в непроницаемое чёрное яйцо. Звон цепей, прерывистое дыхание, запах крови — всё исчезло, поглощено абсолютной тишиной и мраком. Джирайя рухнул на колени перед теперь уже чёрной, безмолвной сферой. Его кулак, полный чакры, бессильно ударил по земле, оставив воронку. Он не рыдал. Он издавал какие-то сдавленные, хриплые звуки, будто его душили. Он видел эту последнюю улыбку. Видел ясность в глазах. И он знал. Знание жгло его изнутри, как раскалённый шлак. Барьер и туман не пропускали ни одно из его чувств, он абсолютно ничего не знал. Хирузен медленно подошёл и положил руку на его дрожащее плечо. Старый Хокаге ничего не сказал. Его собственное лицо было каменной маской скорби, но в глазах стояло то же тяжёлое понимание. Сарутоби, а вернее его жена смогла избежать смерти в этот день. Он тоже видел. Видел решимость в позе Минато, неистовую концентрацию Кушины. Это была не смерть от чужой руки. Это было самопожертвование. Учитель и ученик могли теперь охранять покой их последних мгновений. Джирайя уткнулся лицом в землю, его могучие плечи содрогались. Боль Минато, которую он видел в том обороте головы, в том кровавом подобии улыбки, теперь жила и в нём. Это была боль прощания не со страдающим человеком, а с героем, осознанно шагающим в пламя. И от этой боли не было спасения. А внутри тумана, отрезанные от этой агонии, Минато и Кушина, нанизанные на один коготь, обменивались последним взглядом, полным уже не грусти, а сосредоточенности. Пришло время завершать начатое. Боль физическая отступала перед иной, метафизической работой. Они слышали приглушённый рёв Джирайи, словно доносящийся из-за толстого стекла, и это придавало их решению ещё больше железной твёрдости. Их пальцы сплелись в смертельной хватке, и Минато начал финальный набор печатей, призывая того, перед кем равны и герой, и учитель, и безутешный друг. Внутри тумана было тихо. Только прерывистое, хриплое дыхание двоих людей, нанизанных на один коготь, и тихий плач младенца. — Сейчас… — Минато захрипел. Кровь струилась по его подбородку. Он начал новый набор печатей. Медленный, торжественный, необратимый. Печати Шики Фуджин. Но его руки выводили не чистую форму. Каждое движение было оточенным и быстрым. На их телах, поверх ран, засветились сложные золотые узоры — «эмоциональные якоря», привязанные к самым сильным воспоминаниям. Из тени, отбрасываемой их спутанными фигурами, выступила третья форма. Дима. Здесь, в сердцевине ритуала, он казался почти реальным — сгустком намерения, печати и чужеродной воли. Он был громоотводом. Живой, бессмертной платой. Минато закончил. Воздух внутри тумана задрожал и порвался. Появилась фигура в белом, с чётками и кинжалом. Шинигами. Его пустые глазницы оглядели сцену: двух смертников, держащихся на когте чудовища, младенца, призрака. Его взгляд остановился на Диме. В пустоте глазниц вспыхнуло любопытство, холодное и безжалостное. — Теперь у тебя чуть больше времени, но этого недостаточно. — Рроскрежетал голос, похожий на скрип гранитных плит. Его взгляд коснулся, незримой фигуры Кошмара, он уже знал какая будет сделка. —  Интересно. Отличный ход, но это этого мало. Боль будет… показательной. — Сколько? — голос Димы был спокоен, как поверхность озера перед бурей. — Сколько циклов, чтобы стабилизировать перенос и запечатать Инь-Кураму во мне, а Ян — в ребёнка? Костлявая рука Шинигами поднялась. Три пальца. — Три смерти. Это будет очень приятно, для меня. Боль будет накапливаться. Ты будешь умирать, помня каждое предыдущее уничтожение. Улыбка бога смерти казалась не могла стать ещё шире. Дима взглянул на Минато и Кушину. В их глазах, полных боли и слёз, он прочёл всё: благодарность, ужас, надежду. Он видел, как их пальцы, окровавленные и слабые, сплелись ещё крепче. Больше времени не было, они прощались со своим чадом. — Согласен. Рука Шинигами без промедления пронзила призрачную грудь Димы. Первая смерть. Не было звука. Была только боль. Боль не от разрыва плоти, а от разрыва самой определённости. Ощущение, будто нить его существования выдёргивают из ткани реальности, сматывают в клубок и сжигают на глазах. Свет погас. Абсолютная чернота. Ни мысли, ни «я». Только цифра, холодная и одинокая:

[Вы умерли. Никаких наград не будет.]

[У вас осталось 4 доп. жизни.]

[Как вы желаете переродится?]

— Том же месте, где я и умер. Он вернулся. Туман. Коготь. Сцепившиеся руки. Рука Шинигами всё ещё в его груди. Боль вернулась, утроенная. К предыдущей агонии добавилась память о ней, отзвук уничтожения. Смерть, её ощущения, весь накопленный опыт. Он видел, как золотые нити потянулись к нему, используя всплеск его «смерти» как импульс, как чистый лист для копирования, для фиксации всплеска их душ. Вторая смерть пришла ещё быстрее, и в десять раз болезные. Теперь опыт Вектора, казался пустяком, в то время как он страдал. Теперь он мог понять почему люди не хотят умирать. Вся жизнь пронеслась перед его глазами. Встреча, уговор, другой мир, план, сон, палочки и эти двоё как тёплое воспоминание. Двери в его сердце открылись, Дима даже и не знал что они существуют, эта смерть стала для него пониманием. Слёзы прокатились по его щекам, а губы тронуло подобие улыбки. Кричать не было сил, всё уходило на то чтобы думать. Одна секунда мучений растягивалась, но почему-то она была слабее, боль в его душе была сильнее. " А! " — Только в этот момент он понял что уже умер. Его тело парило в абсолютной чёрной тьме.

[Вы умерли во второй раз. Никаких наград не будет.]

[У вас осталось 3 доп. жизни.]

[Как вы желаете переродится?]

Хотелось оттянуть этот момент как можно скорее. Ему не хотелось в реальность. Он был ещё ребёнком. Ему едва исполнился год за всем этим. Он недостаточно жил. Глаза покрылись пеленой отчаянья, но таймер обратного отсчёта пошёл. Не думая он вернулся ещё один раз. Его форма дрожала, как пламя под ураганом. Его сердце и душа держались из последний сил, отбивая такт, но он почему-то ещё существовал. Словно назло самому естеству. Он едва помнил, кто он. Помнил только долг. Рука Шинигами выписывала внутри него печать, клеймя саму его бессмертную суть со знаком Инь.   — Последняя… — Хрип вырвался из несуществующих лёгких. Он и сам не понимал, это был его собственный голос или бога смерти. Всё смазалось в превратившись в какой-то смазанный кусок чего-то. Казаось будто его засасывает внутрь чёрной дыры. Шинигамни склонился, будто делясь секретом. — Мы ещё встретимся. Сознание или душа, Дима и сам не мог понять, что помогло ему, но казалось боли просто не было. Глаза просто закатались.

[Вы умерли в третий раз. Никаких наград не будет.]

[У вас осталось 2 доп. жизни.]

[Как вы желаете переродится?]

В голове была только пустота. Когда Дима «открыл глаза» в последний раз, рука Шинигами исчезла. На его призрачной форме и на окровавленных телах Минато и Кушины. И кошмар вспомнил каково это... Дышать. Цена была уплачена. Инь-Курама, сжатый в тёмный, бьющийся шар, был запечатан в сущность Димы. Ян-половина — в ребёнка. Коготь Курамы медленно выскользнул из их тел с мягким, ужасающим звуком. Цепи, потеряв источник энергии, рассыпались в золотую пыль. Туман начал рассеиваться. Минато и Кушина, больше не сдерживаемые барьером, медленно, как в тяжёлом сне, опустились на колени друг перед другом, всё ещё не разжимая рук. Они падали, но их падение было мягким, будто их подхватывали невидимые нити. Их лбы соприкоснулись. Они были бледны, как мрамор. Жизнь уходила из них с каждым тихим выдохом. Но на их лицах не было муки. Было покойное, безмерное утомление и… облегчение. — Всё… получилось… — прошептала Кушина, её губы, испачканные кровью, тронула улыбка. Она смотрела не на мужа, а на люльку, где был их ребёнок, будто чувствуя освобождение, замолчала. — Прости… что оставляем… тебя… — Голос Минато был едва слышен. Он повернул голову, его синие глаза нашли в рассеивающемся тумане мерцающий силуэт Димы. — Спасибо… За всё… Туман рассеялся окончательно. На выжженной земле, под хмурым небом, сидели двое, обнявшихся в последнем земном объятии. Между ними, на окровавленном плаще Минато, лежала тихая, смотрящая широко раскрытыми голубыми глазами на мир, девочка. — НЕ ТРОГАТЬ! ОТОЙДИТЕ! — рёв Хирузена, полный неоспоримой власти Хокаге, остановил бросившихся вперёд шиноби-медиков. Старик понимал — здесь нужна не медицина, а последняя воля. Они и так держаться из последний сил, только чакра в их телах не даёт им умереть окончательно поддерживая силу в их телах. Первым двинулся Джирайя. Он не шёл — его ноги, казалось, вросли в землю от горя. Но он заставил их шагнуть. Шаг. Ещё. Он опустился перед ними на колени, его лицо было мокрым от слёз, которые он уже не пытался скрыть. — Учитель… — голос Минато был тише шепота, едва вибрирующим выдохом. Он с трудом повернул голову, его взгляд затуманен, но ясен. — Дочь… Подай… Джирайя замер, потом кивнул, сглотнув ком в горле. Дрожащими руками — руками, которые обучали этого мальчика, которые шлепали его по спине за успехи, — он бережно, невероятно бережно поднял ребёнка из окровавленного плаща. Девочка не заплакала. Она уставилась на этого плачущего великана своими огромными, бездонными глазами. — Держи… — прошептал Минато, не имея сил поднять руки. Джирайя аккуратно, как величайшую драгоценность, положил тёплый свёрточек ему на колени, поддерживая своей ладонью. Минато склонил голову, его дыхание стало ещё тише. Рядом Кушина, бледная как воск, медленно приоткрыла глаза. Взгляд, полный безмерной усталости и нежности, упал на личико дочери. Потом её глаза медленно поднялись на Джирайю. В них вспыхнула последняя искра того неистового огня, что всегда горел в Узумаки. С неожиданной силой, последним усилием угасающей жизни, она вцепилась пальцами в его красный хаори. — Только… попробуй… — каждый давался ей с хрипом, но каждое слово было отчеканено из стали. — Потянуть свои грязные лапы… и похотливый ум… в сторону моей дочери… — она сделала паузу, собирая воздух. — Я выйду… из мира мёртвых. И тогда… меня ничто не остановит. Понял? В её широко раскрытых глазах не было шутки. Была абсолютная, первобытная серьёзность матери-волчицы, дающей последнее напутствие. Джирайя снова кивнул, не в силах вымолвить ни слова. Он понял. Поклялся в душе. — Её имя… — прошептал Минато, и его голос привлёк внимание. Он смотрел на дочь, и на его окровавленных губах появилась слабая, но самая тёплая улыбка. — Норико. Назовём её… Норико. Где-то на границе восприятия, в рассеивающихся остатках тумана, мерцающий силуэт Димы дрогнул. Норико. Девочка. Не Наруто. Канон… не просто изменился. Он развернулся. Минато, словно почувствовав это смятение призрака, медленно перевёл взгляд с дочери на лицо Джирайи.   — Учитель… прости… — его дыхание стало прерывистым. — Что оставляем тебя… И её. И… прости, что… нашего с ней сына… сейчас нет с нами. Джирайя нахмурился, не понимая.   — Сына?   — Да. — Минато закрыл глаза на секунду, собираясь с мыслями. Когда он открыл их снова, в них светилась тихая грусть и странная нежность. — У нас двойня… Улыбнувшись он поднял еле смог поднять два пальца, улыбаясь из последних сил. — Мы хотели назвать… — Он сделал паузу, и взгляд его стал немного отрешенным, будто вспоминая что-то очень далёкое. Силы уходили как вода сквозь пальцы. — …Нар… уто. В честь… персонажа из твоей книги. Главного героя. Вы помните..? Учитель? Сильного… жизнерадостного. Наруто. Классно ведь? На этих словах Намикадзе больше не мог сдерживаться. Он ушёл первым. Мир в его глазах сузился до одной единственной вспышки молнии. Слова повисли в воздухе. Джирайя смотрел на него, и в его горе появилась новая, щемящая нота. Слёза застряли на глазах, он сдерживал всё в себе чтобы не пролить и слезинки. Кушина, всё ещё державшаяся за хаори Джирайи, слабо улыбнулась. Её взгляд встретился с взглядом мужа. Она уже всё поняла. Голова Кушины медленно склонилась к его плечу. Рука, сжимавшая хаори, разжалась и мягко упала. В тот же миг перестала дышать и Кушина. Их жизни, сплетённые воедино в момент гибели, вместе и ушли. Они сидели, обнявшись, с дочерью между ними, с лёгкими, почти умиротворёнными улыбками на бледных лицах. Предрассветный ветерок шевельнул золотые пряди Минато и алые волосы Кушины, смешав их воедино. Джирайя не двинулся с места. Он смотрел на них, и его тело содрогалось от беззвучных рыданий. Он медленно, с бесконечной осторожностью, поднял Норико с колен отца, прижал к своей груди, чувствуя её тёплое, живое дыхание. Последнее, что осталось от них. Хирузен, подойдя, молча положил руку на его плечо. Медики, наконец получив разрешение, осторожно приблизились, чтобы констатировать то, что и так было очевидно. А в рассеивающихся остатках ночи последние клочья тумана унесли с собой последний взгляд мерцающего призрака. Он знал, что будет с девочкой, он запомнил всё в ней, её эмоциональный источник, всё, что только мог, лишь для одной единственной цели. Ему нужно будет найти её и вернуться. Сейчас нужно было встретиться с Орочимару.