Больше не человек

В катакомбах под монастырем всегда веяло приятной прохладой, и ни один луч солнца не заглядывал в их погребальные галереи. Именно поэтому здесь так часто рыскал в поисках пищи Гервесот – тучный вампир с прямыми тёмными волосами, длинными острыми когтями и светящимися в темноте красными зрачками. Рядом с одной из больших каменных дверей монстр услышал прекрасную поминальную песнь - то юный послушник Хоффри отпевал усопших. Хоффри был сиротой, которого взяли на службу с раннего детства. Он и не подозревал о том, что монастырь подчиняется вампирам клана Кападоциан, и каждый монах поит своей кровью чудовищ... Гервесот уверенно открыл дверь и вошёл в помещение. Взору его предстал невысокий рыжий парень с карими глазами, который тут же испуганно прервал молитву. Вампир мгновенно принял угрожающий вид, обнажив зубы. Он упивался страхом послушника. - Что ты такое?! - вскричал юноша, схватил висящий на шее крест и дрожащими руками направил его на монстра - Огради меня, Господи, силою честного и животворящего своего креста, и сохрани меня от всякого зла! Поняв, что молитва не помогает, Хоффри запустил в вампира пустую урну для праха, но Гервесот словно бы не заметил этого. Урна разбилась о его тело, а тот продолжал спокойно и угрожающе идти вперёд. - Невежливо так встречать гостей... Вампир быстро сократил расстояние между ними, схватил Хоффри за горло и сорвал с него крест. Послушник кряхтел, дёргал ногами, силясь задеть чудовище, пытался разжать руку на шее, но осознал, что это бесполезно, и просто стал царапать ее от отчаяния. Он старался хотя-бы не смотреть в лицо этого жуткого монстра, но от удушья был не в силах закрыть глаза. Когда воздух в лёгких почти закончился, руки и ноги ослабли, а голова начала сильно кружится, Хоффри подумал - неужели так я и встречу свою смерть? Но, когда парень совсем обмяк, Гервесот с силой бросил его об стену. Ударившись спиной, Хоффри мигом упал на колени. Тогда Гервесот поднял Хоффри за волосы, развернул к себе спиной, левой рукой прижал его руки к туловищу, а правой начал медленно раздирать кожу на щеке. Не в силах пошевелиться, послушник весь трясся от страха, пока его нежная розовая кожа разрывалась от острых черных когтей, выпуская наружу ручейки крови. Хоффри не привык чувствовать боль, особенно такую. Лицо будто обжигало огнём. Дрожащим голосом Хоффри начал молится Господу, повторяя одни и те же слова. Гервесот с наслаждением поглощал каждую каплю теплой крови послушника, смешанную с не менее тёплыми слезами. Затем слегка отодвинул толстый воротник его мантии и собирался было впиться в шею, но передумал. Гервесот хотел, чтоб Хоффри оставался в здравом уме и запомнил все, что с ним произошло. Надрезав ногтями мёртвые вены на своей правой руке, вампир прислонил рану ко рту послушника, заставляя того выпить свою вязкую, черную кровь. Послушник поморщился, но через секунду почувствовал невероятную эйфорию - словно духовный и материальный мир слились воедино, воздействуя на разум, как магия дьявола. Хоффри пытался отогнать это греховное чувство, но был не в силах сопротивляться. Раны на теле начали затягиваться, боль отступала. Если бы Гервесот подарил Хоффри поцелуй смерти - укус - тот бы впал в транс и не почувствовал боли, но вампиру хотелось обязательно поиздеваться над жертвой. И кровью своей он тоже напоил послушника не по доброте душевной, а лишь для того, чтобы сделать его своим гулем. Внешность послушника напомнила вампиру времена до обращения во тьму, когда тот был могущественным магом и обладал смертными желаниями, вкушал людскую пищу и возлежал с молодыми людьми, такими же красивыми, как Хоффри. Сейчас же Гервесот мог возлежать с кем-то только если временно заново запустит свое мёртвое сердце, что требует большое количество крови и энергии. С этими мыслями монстр ещё раз поцарапал зажившую щеку Хофрри, затем перейдя на его шею, плечи, руки, живот, и все это время насыщался кровью. - Только не ещё раз, только не ещё раз... - всхлипывал Хоффри, когда его кожу снова раздирали когтями, и каждый раз надеялся, что этот будет последний. Но мольбы его только больше распаляли Гервестота. Ему не хотелось останавливаться, но пришлось признать, что крови для ритуала достаточно, и тогда вампир наконец запустил свое сердце. Почувствовав, как кровь снова бежит по венам и постепенно приливает к половым органам, Гервесот озверел от удовольствия. Он намотал волосы Хоффри нас свой кулак, наклонил его лицом к полу и приподнял мантию. Хоффри не догадывался, что с ним произойдёт, пока что-то твёрдое ни уперлось в его отверстие ниже спины. Когда вампир вогнал в него свой половой член, Хоффри был так сильно удивлён, что даже не сразу почувствовал боль. Он широко раскрыл глаза и только потом пронзительно закричал. Пока вампир жестоко насиловал послушника, вопли и рыдания его, наполненные болью, гулким эхом отражались от галерей катакомбы. Гервесот отпустил волосы парня и схватил его за горло, второй рукой придерживая запястья жертвы. Тело Хоффри рывками двигалось вперёд и назад, в такт движениям вампира, волосы колыхались вокруг лица. До слуха Хоффри доходили неприятные хлюпающие звуки, напомнившие ему о том, как брат Стефан однажды засунул руки в труп оленя, пойманного на обед, чтобы вытащить из него лишние органы. Хлюпанье это сливалось со звуком соприкосновения кожи вампира и послушника. Хоффри категорически не хотел верить, что что-то подобное вытворяют сейчас с его собственным телом. До этого послушник не знал, как выглядит насилие - только то, что это смертный грех. Но сейчас Хоффри не сомневался, что именно это с ним и происходит. Его тело теперь осквернено навсегда. Навсегда... Давясь слезами, Хоффри думал о том, чем он заслужил все это. Наверное, его вера была недостаточно сильна. Наверное, он недостаточно искренне произносил молитву, растерявшись от страха. Бог дал ему первое серьёзное испытание, но Хоффри не прошёл его, и теперь должен страдать. Про такие моменты говорят, что минуты ощущаются как часы, но для Хоффри время словно застыло навсегда - все его прошлое и будущее слились в этой мучительной вечности. Он уже не мог успокоить себя так, как делал это всегда - мысли о том, что все делается к лучшему, что все плохое когда-нибудь заканчивается, сейчас казались каким-то издевательством. Те, кто ему это говорили, явно ни разу не чувствовали настолько сильного отчаяния и беспомощности. Когда все божественное и прекрасное покидает тебя навсегда и заменяется тьмой — это уже не просто что-то плохое, это ужасающе, и это никогда, никогда не закончится... - Пожалуйста-не-надо-умоляю-нет, пожалуйста-не-надо-прошу-хватит-мне-больно... - Хоффри так часто повторял эти слова, что уже перестал понимать их смысл, и интонация из умоляющей превратилась в монотонную, обессиленную, обезличенную. Его живот так болел изнутри, будто его пронзили ножом, ноги постоянно подгибались от боли и усталости, и Хоффри чуть ли не падал на пол, но Гервесот каждый раз подпирал его ноги своими и приподнимал обратно. - Стой, - приказывал он - я сказал - стой! - и Хоффри не смел ослушаться его, не мог сопротивляться, будто его телом и мыслями управлял не он сам. Наконец, когда Хоффри уже охрип от воплей, Гервесот отпустил его. Тот обессиленно свалился на пол и схватился за живот. Все внутри горело от острой боли. Юноша не мог больше рыдать, слезы внутри как будто закончились. Последний раз послушник чувствовал что-то похожее лет в пять, когда устроил истерику после того, как ему не разрешили прикоснуться к созданию святой книги из-за недостаточной грамотности. Тогда ему казалось, что слезы закончились навсегда. Хоффри и представить не мог, что самое худшее только впереди. Годы, десятилетия, столетия жалкого и беспросветного существования, вдали от Бога и всего, чего касается его святость. Да и существовал ли Бог когда-нибудь вообще? Тот день, когда Хоффри стал гулем, навсегда отпечатался в его памяти, и продолжался до сих пор. Один жуткий день длинною в несколько жизней. Хоффри отчётливо помнил, как Гервесот вывел его из катакомб в молитвенный зал, держа за горло. Все монахи, находящиеся в ту ночь в помещении, будто не замечали их. Окровавленный, в порванной одежде, Хоффри кричал, вырывался, звал на помощь, а они лишь смотрели в пол и молились. Даже брат Стефан. Хоффри видел, как улыбается Гервесот, видя его отчаяние и непонимание. Когда вампир и послушник уже были у выхода, брат Стефан все-таки поднял на него голову. Во взгляде его читались страх, сочувствие, муки совести. Однако спустя секунду монах быстро опустил взгляд. Во дворе же их встретил брат Андрей. Сначала он даже не удивился - будто вампир, который тащит через весь двор изодранного когтями, кричащего послушника — это совершенно обычное дело. Но безразличие Андрея внезапно сменилось недоумением. - Постойте! Вы не из клана Кападоциан. Я их мантии где угодно узнаю. Вы не имеете права... - Этот клан больше не имеет здесь власти - прошипел Гервесот - Теперь у вас новый хозяин - клан Тремер. - Что происходит, брат Андрей? - прохрипел Хоффри - Почему вы все... - Помолчи, Хоффри. Веди себя хорошо, и все будет в порядке... Все будет в порядке... будет в порядке... на Хоффри внезапно накатило ужасное осознание. Никто ему не поможет. Монастырь принадлежит ИМ. А может и весь город. Или вообще - весь мир... Заметив выражения лица Хоффри, Гервесот улыбнулся ещё шире. - Теперь ты все понял - заключил вампир. В его голосе ощущалось нескрываемое садистское злорадство. Затем Гервесот вновь обратился к Андрею - Отойди, гуль. Если будешь препятствовать мне - умрёшь. Твоя смерть не выгодна ни одной из сторон. Андрей послушно отошёл, с ненавистью глядя на вампира. В глазах монаха не было и крупицы страха - будто иметь дело с нечистью было для него так же привычно, как молиться по вечерам... Нет, если бы Бог на самом деле не покинул мир, он бы такого не допустил. Такие твари, как Гервесот и все остальные никогда бы не появились на свет. Хозяин говорил, что Бог как раз их и создал, когда проклял Каина. Но зачем ему это? И если так и правда было задумано, осталось ли в мире хоть частичка святого? Если даже родной монастырь находится в лапах нечисти, и люди, которые его вырастили, так просто отдали его в лапы монстрам? Хоффри любил Гервесота до помешательства и преклонялся перед ним так же сильно, как ненавидел его. Он был зависим от его крови, от него самого. Хозяин объяснил, что это называется "узы крови". Из-за этих уз гуль не может не быть преданным своему хозяину, или не выполнить его приказ, даже если больше всего на свете не желает этого делать. Гуль. Вот что он теперь такое. "Гуль, передай мне ритуальный кубок, гуль, сходи во двор на разведку". Гули в клане Тремер были общими, и раз в несколько месяцев пили кровь своих хозяев из общей чаши. Но Гервесоту, как основателю своего собственного дома, позволялось иметь личных гулей, и Хоффри пил кровь только его одного. Однажды Гервесот дал Хоффри задание по шпионажу за важным членом клана Цимисхов, но гуль провалил его и ему пришлось убить цель. За это Гервесот лишил гуля крови на полгода. Изнемогающей от сильной зависимости и жажды, Хоффри соблазнил одну из низших вампирш, и уговорил её поделится кровью. Гуль давно уже понял, что его внешность люди находят привлекательной, и часто использовал это преимущество на заданиях. Узнав об этом, Гервесот изрезал лицо Хоффри ритуальным кинжалом, и с помощью магии сделал так, чтобы шрамы никогда не исчезли. Если у вампиров регенерация проходила быстро, и сама по себе, то гулям для этого требовалась кровь хозяев - она же и давала им вечную молодость. Но иногда, когда вампира или гуля наказывали, ему могли отрубить ноги или руки, и сделать так, чтобы они не отросли. Гервесот часто проделывал подобное с Хоффри во время своих экспериментов. Помимо выполнения заданий, которые не могут сделать вампиры - либо из-за невозможности выйти на солнце, либо из-за несоответствия задачи своему статусу - Хоффри был ещё и материалом для опытов. Он был уверен, некоторые эксперименты Гервесот проводил не для практической пользы, а лишь для своего удовольствия. Естественно, тот продолжал его насиловать, но, по сравнению со всем остальным, это теперь было далеко не самое страшное. Однако Хоффри все равно считал, что могло быть хуже. К гулям в вампирском сообществе относились, как к скоту - хуже, чем к каитифам - и судьбы многих из них сложились гораздо хуже, чем его. Те же Цимисхи, например, называют себя архитекторами плоти, и Хоффри как-то видел, как они объединили несколько гулей и животных в одно существо - химеру. Оно до сих пор снится ему в кошмарах. За свою жизнь среди нечисти Хоффри узнал очень многое о тёмной стороне Мира, в который его посвятил Гервесот. У каждого клана были свои слабости, и слабостью Тремеров были полное подчинение и несвобода. В отличии от слабости других кланов, которые были ещё с начала их существования, у Тремеров она появилась искусственно, также, как и сам клан. Именно из-за этого его своевольный хозяин создал свой дом, который он сам называл кланом Караварс. Но с вышестоящими вампирами все равно приходилось считаться, и Гервесот вымещал свое недовольство на гулях. Вампиру нравилось, когда его слушаются, умоляют, называют хозяином, и ради этого он готов был придумывать сколько угодно пыток. За каждый провал он пытал гулей огнём, вырывал им зубы, резал в живую. Первые годы Хоффри пребывал в полном отчаянии, и постоянно хотел свести счёты с жизнью, но не мог - из-за того, что это противоречило приказам. Каждый раз, когда он пытался наложить на себя руки, его тело словно переставало его слушаться, даже мысли об этом как будто пресекались извне. Другие гули ненавидели его, считали привилегированной сволочью, но он и сам относился к ним с презрением. Те так раболепствовали перед своими хозяевами, что было тошно смотреть. Хоффри хотя-бы пытался сопротивляться воле уз крови, но часто боялся, что, спустя десятки лет, устанет бороться и станет таким же, как они. Прошло много времени, прежде чем Хоффри вновь познал радость жизни. Во время некоторых заданий вне капеллы он узнал, что в мире ещё полно монастырей, не подвластных нечисти, что существуют некие охотники на вампиров, которые черпают силу самого Господа для борьбы с ними. Множество таких охотников он собственноручно убил, с тяжёлым сердцем, потому что таков был приказ, но самое главное, что он наконец снова обрёл веру, которая поддерживала его в самые тяжёлые времена. В конце-концов Хоффри даже начал получать удовольствие от самих заданий. Шпионаж, участие в политических играх, изучение нового для него Мира - во всем этом было что-то привлекательное. Нет, он не даст себя сломать, стереть свою личность. Он уже давно не был тем пугливым послушником, каким его нашёл хозяин. Теперь он убийца, шпион, проживший несколько десятков лет, познавший все грязные стороны жизни! Однако, несмотря на всю свою волю и неугасимую веру, спустя ещё много лет разум Хоффри был сильно повреждён от постоянных пыток, издевательств и унижения, и, если шрамы снаружи ещё могли зажить, то искалеченную душу уже ничем нельзя было вылечить...