Странник

Глава 6 Стены города в утреннем свете казались золотыми. Вблизи камень оказался песочного цвета. Но волшебство никуда не рассеялось. Напротив – усилилось. Как и странное чувство, что в этот город нельзя войти просто так, хотя ворота – вот они, перед ним, открыты. Помедлив, Геральт шагнул внутрь. И почти сразу перестал понимать, где находится. На мгновение ему показалось, что он вернулся на склоны Тириона. Но там белый камень был воздушным и холодным, здесь же все было иначе. Узкие улочки, массивные стены цвета теплой охры. Бесконечные ступени и каменные коридоры. Приземистые арки и полуарки, то и дело перекрывающие небо. Но… закрывающие ли? Здесь небо словно отражалось в городе, и золото стен (они по-прежнему казались ему золотыми) было продолжением утреннего солнца. При этом Геральт со всей доступной ему очевидностью понимал – этот город реален. Знания, которые обрушились на него вчера, только подтверждали это. Вытертые до блеска камни мостовой помнили шаги, которые раздавались здесь тысячелетия назад. Этот город включал в себя мир. И сам был его частью. Этот мир можно было потрогать, услышать, ощутить запахи – влажной мостовой, незнакомых пряностей и горячего масла из полуоткрытой двери, свежего хлеба с лотка разносчика, и еще – той утренней особой прохлады, которая совсем скоро, вот-вот, сменится жарой. За низенькими арками то и дело прятались дворики, увитые зеленью, – она сочно выделялась на фоне стен. И надо всем этим – ярко-синее небо. Город неторопливо разворачивал перед ним одну улицу за другой, поворот за поворотом – и Геральт послушно шел, все дальше уходя от себя самого – каким он был прежде. Никогда – даже в давнем-недавнем Валиноре – он не чувствовал так остро свою уязвимость. Он был совершенно беззащитен перед этим Городом, перед тысячелетиями, свернутыми в тугую пружину. И именно поэтому единственным выходом было – довериться этой мощи. Город показывал ему то, что считал нужным. Узкие лестницы и бесконечные галереи. Увитые зеленью стены внутренних двориков, где небо пересекали паруса. Паруса при ближайшем рассмотрении оказывались простынями, но впечатление не проходило. Котов и кошек в каменных нишах. Колонны и капители, сводчатые проемы и в них – и целующиеся пары. Торопливых взрослых. Стайки смеющихся детей, для которых игра – это вечность. А иногда все скрывал собой белый свет – не туман, а именно свет, сгустившийся, ставший почти осязаемым. Свет не слепил, не обманывал зрения. Он просто был. И в нем шел Геральт. Шел медленно, потому что то и дело слезы подступали к глазам, перехватывало горло и становилось тяжело дышать. Он не мог бы сказать, о чем или о ком плачет. О себе? Нет. О своем прошлом? Тем более. Скорее это напоминало ему сцену у колодца в Валиноре. Он вспоминал это чувство – открытой дверцы в сердце – и тогда ему становилось легче. А еще он чувствовал, что его сердце – это мишень, а стрела – Город. И этот Город не промахнется. Он никогда не промахивается, если выбрал тебя мишенью. И его собственное бессилие и беззащитность перед этой мощью Города почему-то не пугали. Пугаться вообще было невозможно. Как можно бояться, когдачто реальность вокруг искрится и звенит от невероятной силы. И радости. Радости, которая захлестывает тебя через открытую дверцу в груди, а потом подхватывает, как волна, и несет, все выше и дальше. Время от времени в потоке проступали очертания строений и людей, которых то ли не было на самом деле, то ли они были здесь всегда. В какой-то момент он увидел лестницу и понял – это лестница в небо. При этом она не переставала быть обычной лестницей, сколоченной из дерева. Белый свет окончательно обступил его, и он медленно сел там, где стоял – прямо на мостовую. Чьи-то руки протянули ему бутылку с водой. Он отпил из горлышка. И в этот момент реальность вернулась. Он действительно сидел, прислонившись к неровной стене. Вокруг действительно стояли люди, но вели они себя так спокойно и деловито, словно привыкли к тому, что прохожие то и дело собираются свалиться в обморок. Геральт жестом показал, что с ним все в порядке. Посидел, отдыхая. Осторожно поднялся – с ним действительно было все в порядке. Настолько в порядке, что он впервые после Валинора понял, что хочет есть. Он допил воду и огляделся. Мимо прогрохотала по камням тележка, которую толкал пожилой мужчина. А на тележке горкой высились продолговатые хлебные кольца. Благоухали они на всю улицу. Геральт безотчетно двинулся следом. Почти сразу потерял тележку из виду в толпе. Свернул куда-то наугад, потом еще. Народу в этом тупичке не было, не было и торговцев. Геральт постоял, соображая. Даже если бы он не потерялся – чем он расплатился бы за еду? Он пожал плечами и развернулся, чтобы уходить. И в этот момент из ближайшей арки показалась девочка. Она подбежала к нему – разлетевшиеся кудряшки, черные глаза, платьице с оборками – и выпалила одним духом: – Адони, адони, бевакаша, еш по хатула аль а эц! Хатула ктана ло мацлиха ларедет ми а эц![1] Геральт моргнул. Девочка требовательно ухватила его за рукав и потянула за собой. Он послушно шагнул следом и оказался в очередном дворике. В центре высилось деревце – небольшое, чуть выше человеческого роста – а на верхушке намертво вцепившись в кору растопыренными от ужаса лапами сидел котенок. И истошно орал. Или отчаянно плакал, это как посмотреть. Звал маму, одним словом. Квест был очевиден – стать котенку родной матерью, в смысле подойти и снять его с ветки. Геральт осторожно приблизился к малышу, помня о том, как реагируют на него кошки. Но ничего подобного в этот раз не случилось. Котенок, устав, видимо, орать, обрадовался перемене в своей судьбе, позволил себя отцепить – лапа за лапой – от дерева, тут же устроился на сгибе локтя Геральта и затих. Котенок при ближайшем рассмотрении оказался персиково-пятнистым, с треугольной мордочкой и неимоверно длинными усами. Геральт осторожно присел на корточки, не тревожа котенка и позволил маленьким ручкам снять его с рукава. Тот не возражал. Геральт с облегчением выпрямился. Он ждал, что девочка схватит котенка в охапку и убежит. Но она почему-то не спешила. Уселась на каменную приступочку, устроив котенка на коленях, говорила что-то ему в остроконечное ушко. – Хатуль матоки мискен шели! Ани ло яхола лишмор отха слиха хамуди слиха! Има ба хаим ло таским ли...[2] "Хатуль" – запомнил он повторяющееся слово. Геральт встал, собираясь уходить. Девочка вскочила, подошла и неожиданно сунула котенка ему в руки. – Тода! Развернулась и исчезла за дверью. Геральт озадаченно посмотрел ей вслед и вышел со двора. На руках копошился остроухий котик. Не такой уж маленький, как показалось ему сначала. Повозившись, хвостатый залез ему на плечо и затих там. Так они и пошли дальше по Городу – вместе. Геральт, впрочем, попытался было отпустить неожиданного спутника восвояси. Он даже приглядел закоулок, где на древнем карнизе были заботливо выставлены блюдечки – явно для таких вот гостей. Котик, однако, оказался с характером и покидать насиженное место отказался. О чем и сообщил всем вокруг возмущенным мявом. – Прекрати, – пригрозил Геральт. – Не то я назову тебя Лютиком. Котик снова немузыкально заорал. – Ну значит, так тому и быть, – сообщил ему Геральт. Теперь Лютик ехал у него на плече и вел себя как истинный Лютик. Привлекал внимание, распускал хвост, вымогал поглаживания и немузыкально орал время от времени – одним словом, развлекал окружающих. Окружающие искренне веселились. Кто-то показывал на них пальцем. Геральт не возражал. Ему и самому было смешно. Он догадывался, что вид собой он имеет тот еще. Идет по городу здоровенный мужик в странной одежде, с котом на плече и – судя по улыбкам прохожим – с совершенно блаженным лицом. Короче, выглядит как псих. Впрочем, психи в этом городе явно были не редкостью – судя по тому, что прохожие от него не шарахались. В конце концов настал момент, которого Геральт и опасался с самого начала – ему понадобились деньги. Чтобы купить еды. Но не себе – он бы обошелся, в конце-то концов. Лютику. Котик и дело поворачивал к нему усатую морду и душераздирающе мяукал. Причем слезать с рук и убегать по своим кошачьим делам категорически отказывался. Кота надо было срочно накормить. У Геральта не было денег. Он даже не представлял, как они выглядят. Но опыт говорил, что ни в одной из знакомых ему реальностей его не кормили бесплатно, просто так. Покупать еду -да, брать без спроса – тоже случалось. Но здесь… он даже не представлял себе, где ее можно купить. В конце концов, нашел ее по запаху. Свернул пару раз наугад, прошел под очередной аркой – и вышел на небольшой пятачок, где – наконец-то! – торговали едой. Лютик заорал. Геральт покрутил головой и направился к ближайшему же навесу. За прозрачным прилавком стоял нестарый еще мужчина, ловко заворачивал остро пахнущие кусочки в лепешки, не переставая обсуждать что-то с покупателями. Еда была найдена. Денег по-прежнему не было. Геральт некоторое время топтался рядом, чувствуя себя неописуемо глупо. И тут услышал обращенное к себе «Тие бари». Продавец протягивал ему лепешку, которая благоухала так, что текли слюнки. Лютик, кажется, зарычал. Геральт прикрыл наглое животное рукой и покачал головой – мол, нечем платить. Продавец махнул рукой: – Ло царих кесеф. Геральт понял без слов, сдался, принял лепешку и уселся за хлипкий столик. Продавец вышел из-за прилавка, присел рядом. Принялся рассказывал что-то, то и дело улыбаясь и хлопая того по плечу. Потом вынес еще одну порцию, аккуратно отложил часть начинки на клочок бумаги для Лютика. Котенок слопал все без остатка и собрался было потребить заодно и бумагу, но Геральт вмешался. Отдал прожорливому зверю оставшиеся кусочки. Продавец расхохотался, Геральт вместе с ним. Лютик не обращал на них внимания, алчно поедая все, что давали. Геральт вспомнил слово, которое услышал от девочки: – Тода. Котик облизнулся и широко зевнул. Хозяин снова рассмеялся. Махнул рукой, мол, не за что. И ушел к себе за прилавок. Пока Лютик лопал, Геральт сидел, отдыхал, разглядывал прохожих. Разговор с продавцом в очередной раз что-то сдвинул в его сознании. Нет, он по-прежнему не понимал ни слова из того, что слышал. Но важнее было другое чувство – то, он стал своим в этом Городе. Он смотрел со стороны на пеструю толпу – но и сам был ее частью. *** …Так они и застывают на какое-то мгновение вечности. Котик питается, Геральт ждет. Ждет, разглядывает прохожих – и не может отвести глаз. Солнце давно миновало зенит, и теперь оно подсвечивает улицу под углом, создавая этот невероятный ореол света вокруг голов и лиц. «Сияние лица», – звучат слова в его голове, которые не могут принадлежать ни ему, ни Страннику. Это Город произносит их. И Геральт мысленно кивает в ответ. Он слегка завидует им – всем, кого видит сейчас. Высокий седой старик занят своими мыслями и никого не замечает вокруг. Торговец с целым подносом бубликов на голове привычно лавирует в толпе. Очень полный и очень серьезный молодой отец толкает перед собой коляску с черноглазыми двойняшками, а юная мама идет рядом и улыбается ему. Парень сидит в обнимку с девушкой прямо на тротуаре. И другой, с дарбукой под мышкой пританцовывает и напевает что-то на углу… А вот семейная пара, очень пожилая, идут держась за руки… Пестрая и шумная группка слушает девушку, которая что-то им рассказывает… «Жаль, что я так не надолго человек», – думает Геральт, понимая, что Город слышит его. И соглашается – жаль. «Ялла, ялла», – говорит ему потом Город. – Давай, не сиди. Ты увидел и понял еще далеко не все». *** В этот момент наевшийся наконец Лютик зевнул, потянулся, привычно вскочил Геральту на плечо и устроился за пазухой. Геральт поднялся, помахал на прощание накормившему их торговцу и неторопливо двинулся вместе со всеми – сам не зная куда. Остальные, впрочем, знали. Геральт решил довериться им – и Городу. В потоке людей он встретил высокого человека в сдвинутой на затылок кепке. Человек остро и коротко взглянул на него - казалось, только взглянул - но Геральт понял, что этот взгляд навсегда впишет его в память этого места. "Это мой летописец", - шепнул ему Город. Геральт поблуждал в каких-то крытых переходах, где продавалась всякая всячина и вышел наконец под открытое небо. Улица уперлась в прозрачные стены и металлические ограждения. Идущие впереди неторопливо просачивались свозь них. Геральт шагнул следом и услышал: – Нэшек, адони? Он обернулся. Вопрос был обращен к нему. – Еш нэшек? – повторил один из молодых военных. – Машеу ба кисим? Геральт непонимающе посмотрел на него. О чем его могли спрашивать? Есть ли что-то у него в карманах? – Хатуль, – повторил запомнившееся слово Геральт. Военные расхохотались. Хатуль, однако, вылезать не пожелал. Лютика было не видно и не слышно. Следуя жесту, Геральт прошел через воротца. Он оказался на огромной площади, которая вся была – отражением неба. Солнце заливало ее целиком, сияло на вытертых до блеска камнях мостовой, на стене, сложенной из колоссальных камней, слепило глаза. «Наверное, так выглядит сердце вечности, если посмотреть на него изнутри», – сбивчиво подумал Геральт. Растерянно покрутил головой – и угодил в руки бодрого старичка. Судя по всему, старичок прекрасно знал, зачем он, Геральт, тут оказался. Уцепился сухонькой лапкой за рукав куртки и потащил за собой, не переставая что-то говорить. Геральту оставалось только идти следом, кивать и делать, что покажут. Неуемного старичка не смущало, что его собеседник явно его не понимает – когда требовалось, он прекрасно обходился жестами. А поток слов лился сам по себе. Наконец старичок отцепился от него, и Геральт смог перевести дух. Он не очень понимал, где он находится и тем более – чем заняты окружающие. Да и ему было не до них. Прямо перед ним, доставая до неба, высилась стена. «Меата ве’ад олам»[3], – отчетливо произнес мужчина рядом с ним. Ощущение вечности нахлынуло с новой силой. Чтобы не упасть, он оперся о камни. И перестал существовать. Или наоборот – начал быть. Все бесчисленного множество его отражений, рассеянное по страницам, кадрам, картинкам и локациям – все сошлись в одной сияющей точке здесь и сейчас. И эта точка обрела себя. А обретя, немедленно вспыхнула и растворилась в том сиянии, которое – он точно знал – пронизывает этот Город насквозь. [1] Дядя, дядя, тут котик на дереве! Маленький котик не может никак слезть! [2] Бедная маленькая кися, я не могу тебя себе оставить прости, бедная милая кися, мама мне никогда не разрешит. [3] Meata ve’ad olam – отныне и вовеки