Совращение Небес: Сошедшие в Бездну

****

Проклятье… Проклятье. Руки и ноги не чувствуются. Остаётся только дышать. Заставлять себя вдыхать этот провонявший дымом воздух, проталкивать через сводимое спазмами горло, стараясь не закашляться. Глаза слезятся. Но это не слёзы… просто дым от костра слишком густой. Даже разноцветного неба больше не видно. А волки? Они ещё тут? Вокруг только тишина и размытая серость. … …это…смерть… … …твоя…смерть… Шелест. Шёпот. Внутренний голос? Или чей-то ещё? Вот так, наверное, и сходят с ума. Или он уже умер? И это — и есть та самая загробная жизнь? Было бы весело стать духом и побродить немного среди живых… но боль не отпускает, вгрызается во внутренности с каждым вдохом, а значит, он ещё жив. … …ненадолго… …уже…совсем…скоро… … Как же надоел этот шелест. От него зуд по всему телу. «Почему именно я? Почему именно сейчас?» Всё из-за той птицы. Нет, из-за Тартальи и его стеклянного пузыря, разбившегося так легко! А ещё архонт… хвалился, что здесь уже был… зазнавшийся выскочка из Снежной! Дьявол… как же больно. Почему так невыносимо просто дышать?! Ведь это такая малость… Но может… может, если он перетерпит, способность всё же сможет заживить самые серьёзные раны? «Святые Архонты, я клянусь, что больше никогда не позволю себе издеваться над Дилюком! И не буду пить! И… и… начну молиться в храме! …просто позвольте мне выжить…» Смешно. Ну при чём тут архонты? Какое им до него дело? Моракс ушёл. Тарталья и вовсе не приходил. У них свои дела, свои цели, и какой-то смертельно раненный человек для них всего лишь обуза. Надо было развивать свои навыки, а не принимать, как должное, то что есть. Самоисцеление всегда служило хорошим подспорьем, и Кэйе даже в голову не приходило, что однажды оно окажется недоступно. Проклятье. «Не хочу умирать» … …ты…не…обязан… «Да, не обязан» …всегда…есть…выбор… «Я в заднице, какой тут может быть выбор?!» Сумасшествие не такая уж плохая вещь, умирать в её компании куда веселее. … … …тебе…просто…нужно… …перестать… …цепляться…за…свою…человечность… … «Я ни за что не цепляюсь, даже за гордость» … …разве? Разве? …Кэйа с трудом, но поднимает руку, сжимающую Глаз Бога. Вероятно, он подсознательно вцепился в него, а всё из-за слов Альбедо, что эта штука способна как-то там защищать тело от скверны. Но что, если именно она приничиняет ему все эти страдания? Что если его тело пытается адаптироваться, измениться… но Глаз Бога мешает? Убивает его? …избавься…отпусти… …и… …прими…нового…себя… Нового? Что это значит? Мысли лениво ворочаются в голове, хочется спать… холод пробирает со спины. Пальцы не чувствуются, закостенели — Кэйа и рад бы их разжать, но просто не может. «А ведь я так и не отомстил за мать… И без меня… да, у Альбедо определённо будут проблемы…              …проклятье, не хочу становиться монстром-уродом!» …не…станешь… …и…сможешь…выжить… …разве…это…не…главное?.. …клятвы…и…чужие…проблемы… …тебя…не…волнуют… никогда…не…волновали… …ты…всегда…хотел…просто…жить… Да, хотел. Да, не волнуют. Особенно сейчас. К тому же, его смерть уж точно не принесёт никому пользы, а сдавшись… сдавшись он, возможно, ещё сможет что-то сделать. …правильно… …сдайся… …сколько…уже…можно…терпеть…эту…боль? …для…чего? …отпусти…её… …и…впусти…в…себя…новую…жизнь… … Жизнь… Чтобы разогнуть пальцы, приходится подтянуть руку ко рту. Шея одеревенела, но Кэйе всё-таки удаётся схватиться за средний палец зубами и отогнуть его в сторону. Но остальные четыре продолжают сжимать ненавистный Глаз Бога. Ах, если бы его только не было, не пришлось бы выбирать… и тот разговор с Дилюком закончился бы совсем по-другому. Большой палец поддаваться зубам не желает, шея ноет всё сильней, но Кэйа как-то справляется. Чтобы вновь откинуться в изнеможении. Осталось немного… ещё один палец, и Глаз точно выпадет из руки. И всё это закончится… закончится, да… Нужно только собраться. Чуток передохнуть, сжать зубы и… Медальон почему-то вдруг тяжелеет и буквально выскальзывает из руки, ударяет в грудь и скатывается в погасшие угли. Его мерцающий свет кажется единственным светлым пятном. Холод тут же проникает в тело до самого сердца, заставляя остановиться. Мышцы костенеют. Удушье из-за невозможности выдохнуть переработанный воздух… лёгкие разрывает. И эта пытка затягивается… Кэйа не может даже закричать. Всё заливает кроваво красным, словно глаза взорвались изнутри. Удар в грудь ломает рёбра. Жар окутывает тело. Опаляющий, беспощадный, особенно остро вгрызающийся в заледеневшие мышцы и кости. «Хватит! Не надо! Я больше не выдержу! Умоляю!» Но его снова что-то бьёт в грудь. Пронзает руки и ноги. Однако оттаявшие лёгкие выпускают углекислый газ и каким-то чудом наполняются кислородом. Чугунная голова тяжело падает на землю. Красное перед глазами сменяется ослепительно белым. И это белое стремительно тускнеет, словно расступающийся туман. — Не смей оставлять меня, слышишь?! — прорывается сквозь грохот в ушах. Всё вокруг полыхает. Так вот откуда взялся красный — братец выглядит, будто искупался в крови. Даже его волосы почернели. В воздухе царит вонь горелой шерсти и мяса. «Только не говорите, что он пытался сделать из меня шашлык?» — Не слышу, — губы двигаются неохотно. — Ничего не слышу…

****

Дилюк просто жёг всё, что видел. Благо, лес горел легко и охотно. Конечно, огонь причинял неудобство и ему самому, так что дышать становилось просто нечем — но иначе как было искать Кэйю? Тень внезапно исчезла над лесом. Да и сам Дилюк, спустившись к верхушкам странных шипастых растений, внезапно переместился на другой конец этого летучего острова. Он честно попытался придумать что-нибудь. Даже поднялся снова в небо, но то неожиданно стало сине-буро-малиновым, а очертания леса и озера изменились, словно в искажённом зеркале. Моракса и остальных тоже не было видно. Вот Дилюк и решил, что вряд ли его станет кто-то корить за уничтожение этого шипастого леса и его обитателей. Хотя, вообще-то, в его планах не было устраивать местной растительности геноцид — однако огонь раскинулся так далеко, словно жёг не живые деревья, а мёртвый сушняк. Но в этом лесу нашлись монстры, устойчивые к огню… ну или они просто обезумели от жара и боли, и начали бросаться на Дилюка, заставляя махать мечом посреди всё больше разрастающегося пекла. Нет, Дилюк привык к ожогам — с его Глазом Бога пришлось. Да и позаимствованный у того ящера меч не был таким уж тяжёлым. Но огонь пожирал весь кислород, а остановить пожар он был уже не способен. И просто продирался всё время вперёд, надеясь, что другие его точно заметят. Но время шло. Никто не спешил появляться. И тогда в жарком мареве вдруг возникло нечто нереальное — высоченная статуя. Однако двинувшись к ней, Дилюк не успел и шага ступить, как вдруг оказался на покрытой коркой льда поляне, окружённой золотистым барьером и многочисленной стаей саблезубых волков. В середине же белой поляны лежал… кто-то. Кто-то, объятый чёрным дымом. Корчащийся, стонущий, изгибающийся всем телом, словно в агонии… Сердце замерло, когда в сгустках миазмов промелькнули знакомые черты. Только искажённые болью. А ещё в облике сводного брата явно появилось нечто новое, вроде удлинившихся клыков… побелевших волос… и длинных когтей, оставляющих на поляне глубокие чёрные борозды. «Я не должен дать ему превратиться до конца…              …не должен… лучше убить…                          …лучше… да, так будет лучше… Но я не могу.» Разумное, единственное верное решение кажется просто абсурдным. Дилюк всё-таки поднимает меч. И вонзает у ног существа, всё ещё являющегося его сводным братом и его… Огонь вспыхивает стеной, окружая выгнувшегося, как от нестерпимой боли, Кэйю. Его кожа и волосы побелели, горло судорожно вытянуто, жилы, обвившие тело, будто корни, до неузнаваемости исковеркали тщательно поддерживаемый холёный облик. Но хуже всего эта чёрная дымка — она, словно живая, шарахается от огня, сжимаясь, сгущаясь… Кэйю начинает бить крупная дрожь. Стиснув зубы, Дилюк заставляет себя сжать меч сильнее, поддерживая пылающий обруч. В любой момент огонь можно направить на брата, сжечь его без остатка… но это просто немыслимо. Убить… нет, никогда. Но Кэйа всё равно мучительно умирает. Его тело источает лютый холод. Даже глаза его, пожелтевшие, с вытянутыми зрачками, кажутся замёрзшими бусинами, на одной из которых темнеет клеймо. Клеймо, до которого Дилюку сейчас нет никакого дела. Всё, что он может — это отпустить меч и упасть рядом с братом, заключая его в объятия. Лёд и огонь несовместимы, они оба оставляют глубокие, разъедающие ожоги, но эта боль… она просто ничтожна по сравнению с одной только мыслью, что лёд может исчезнуть. «Лучше сгореть вместе» . . . Медленно. Отвратительно медленно… но тело Кэйи начинает согреваться. Дилюк всё ещё чувствует пронизывающий холод, но ощущение, будто в объятиях ледяная статуя, пропадает. Кожа становится мягче. Мышцы расслабляются. Но дыхания и пульса… не слышно. — Дыши, прошу тебя… дыши. Заставив себя расцепить руки, Дилюк со всего маха опускает кулак на грудь брата. Из раны на его животе тут же выплёскивается новая порция крови, но сейчас важнее другое. Новый удар. И ещё. Дилюк едва успевает остановиться, когда Кэйа неожиданно вновь выгибается и со свистом втягивает воздух. Его вытаращенные глаза постепенно меняют цвет обратно с пронзительно жёлтого на невыразительный ирисово-синий. Но, кажется, всё ещё ничего не видят. Волосы тоже возвращают прежний оттенок… хотя, нет, несколько прядей остаются белоснежными. «Пусть… пусть так. Главное, что ты жив.»