Между светом и тенью

Минуты тянулись бесконечно, складываясь в часы длиннее вечности. После того как Кеманкеш ушёл, Кёсем начала судорожно обдумывать, как действовать дальше. Не сдаваться же на милость этого безумца? Что он мог ей сделать? Убить? Если так, то не медлил бы и уже убил. Унизить как женщину, изнасиловать? Заставить жить с ним? Но зачем? Чего добьётся этим? Лишь потеряет последние чувства, что она испытывала. Кёсем вынуждена была признаться себе, что этот мужчина, обладающий незаурядным расчётливым умом и жестокостью, был всего лишь оболочкой, напоминанием о том, кого она когда-то давно пустила в своё сердце. Отчего-то тяжело было осознавать, что она полюбила лишь свою собственную фантазию, мираж, образ, созданный обманом. Султанша бережно хранила память о том, другом Кеманкеше, как о самом дорогом человеке и не могла его забыть, выбросить из головы, возненавидеть. Теряя веру в искренность его слов, его признаний, она теряла веру в саму жизнь. Нужно было чем-то занять себя, отвлечься. Начала перебирать те вещи, что смогла найти в просторных покоях, ставших тюрьмой. Сразу же поняла: её ждали, к её приезду тщательно и долго готовились. В шкафу висело несколько простых по фактуре, но добротно сшитых платьев, как раз на её фигуру и рост. В ящиках лежали нижнее бельё, рубахи, халаты, платки, корсеты — всё то, что необходимо для женщины каждый день. На столике около огромного зеркала были сложены гребни, заколки, стояла пудреница, склянки с духами, пара шкатулок с неброскими украшениями. «По крайней мере, убивать он меня не собирается, иначе зачем столько всего приготовил? Хватит на долгие месяцы», — заключила она, окончив осмотр. Умылась и привела себя в порядок, собрала в строгую причёску длинные волосы, как могла, затянула корсет, затем облачилась в платье цвета пудры, идеально севшее по талии и бёдрам. Нет, Кёсем Султан не из тех, кто опускает руки, она всё вытерпит, будет бороться с любым врагом, с любой напастью. Как раз когда ощутила голод, дверь отворилась и за ней возникла худощавая девушка с подносом. Не сказав ни слова, она оставила пищу и ушла. Немного помедлив, Кёсем решила, что выбора у неё нет — нужно есть на свой страх и риск, есть, чтобы выжить назло и вопреки всему. Потому разломив лепёшку, приступила к трапезе. — Вижу, вы не из тех, кто сдаётся, — злорадное довольное лицо вновь возникло в дверном проёме спустя несколько часов после первого визита. — Не дождёшься! Можешь убить меня, но сама я руки на себя не наложу, да и не опущусь до того, чтобы выглядеть неряшливо и убого. В конце концов, ты ведь не зря старался, приготовив всё это? Скажи лишь одно, в каком статусе будешь держать меня в этой тюрьме? Чего хочешь взамен? — Сейчас узнаете, — Кеманкеш приблизился и больно заломив Кёсем руки, связал их за спиной. Рядом с таким крепким мужчиной сопротивляться было бесполезно, она терпела. Но это был ещё не конец. Её мучитель достал большой белый платок и свернув его в несколько раз по диагонали, завязал ей рот. Дышать было тяжело, от ощущения шершавой ткани на зубах передёргивало. — Ведите себя смирно, не пытайтесь бежать или издавать какие-либо звуки. Смотрите и слушайте молча, это в ваших же интересах, — быстро повёл её куда-то за пределы покоев. Они спустились по лестнице, пересекли большой двор и попали в сад, когда среди низкорослых кустов роз Кёсем различила одинокую мужскую фигуру, неподвижно сидящую и бесцельно уставившуюся куда-то вдаль. Издали этот человек показался ей до боли знакомым. Подойдя ближе, застыла от удивления, не поверив собственным глазам. Затаив дыхание, всматривалась в тёмные густые волосы, в которые от времени закралась лёгкая проседь, в черты лица: прямой лоб, щёки, карие глаза, слегка изогнутый, с горбинкой, нос. Султанша резко обернулась и посмотрела на того, кто сопровождал её. Одно и то же лицо. Их было двое.

***

Тело Кёсем с силой ударилось о скамейку, её мучитель особо не церемонился, швырнув пленницу на жёсткое сиденье. Сам же вернулся к человеку, как две капли воды похожему на него самого. — Кто здесь? — спросил второй мужчина, даже тембр голоса у них был одинаковый. — Это я, брат. — Джихан? Ты один? — Да, один. — Я слышал ещё чьи-то шаги. — Тебе показалось. Здесь никого нет кроме нас с тобой. — Странно. С тех пор как я потерял зрение, мой слух обострился втройне. Я был уверен… — Я пришёл один, Кеманкеш. Не выдумывай. — Ну, хорошо. Расскажи, как дела во дворце. До меня дошли слухи о восстании. С Кёсем Султан всё в порядке? Ей же ничего не угрожает? Ты ведь позаботился о её безопасности? Именно для этого я просил тебя быть всегда рядом. — По требованию янычар и народа она передала власть в руки Турхан Султан, а сама решила уйти на покой. Возраст и здоровье уже не дают ей бороться с трудностями, как в былые времена, — соврал тот, второй. — Странно. На неё совсем не похоже, но пусть так. Надеюсь, ты не врёшь мне. — Не вру. Скоро ты сам сможешь в этом убедиться, — мужчина в строгом кафтане, выглядевший более моложаво, холёно и подтянуто по сравнению со своим, теперь уже понятно, братом-близнецом, бросил сухой взгляд на Кёсем. В этот момент она очень хотела закричать, обвинить их обоих во лжи, но кляп во рту не позволил. Тем не менее, она издала протяжный стон, похожий на мычание. — Что это? Что за звуки? Кто здесь? — занервничал Кеманкеш, ёрзая на месте и вертя головой, будто бы мог что-то увидеть, попытался встать. — Джихан! — Это птицы, здесь никого нет! Успокойся, я позову Озана, он поможет тебе подняться в покои. Фальшивый Кеманкеш снова схватил Кёсем и повёл в обратном направлении. Теперь она уже не вела себя так смирно, как прежде, ему приходилось тянуть за собой строптивую женщину, упиравшуюся ногами о землю. Наконец, они оказались в тех же покоях, в которых она проснулась этим утром. Получив свободу и возможность говорить, Султанша не скупилась на слова, чтобы выразить всё своё возмущение. — Ты не Кеманкеш! Лгун! Пародия! Кривая копия своего брата! Как я раньше не поняла, ведь чувствовала же, замечала разницу… — Теперь вы понимаете всю силу моей злобы, моей ненависти к вам. — Что с ним случилось? Почему он такой? — чуть успокоилась, вспоминая, каким беспомощным увидела Кеманкеша всего несколько минут назад. — Не догадываетесь? Благодаря вашему лживому обвинению приказ Султана Мурада о казни был немедленно приведён в исполнение. Его нашли в укрытии, всадили кинжал в грудь и бросили умирать в глубокий овраг. Я нашёл его почти мёртвым. Удалось спасти, выходить, но из-за удара головой о камень он ослеп. — И тогда ты занял его место? Помню, как я оплакивала моего сына, надеясь, что палачи не успели добраться до Кеманкеша. Как я обрадовалась, когда он… ты вернулся спустя две недели… Но это был уже другой человек. — Именно. Брат просил меня, умолял не оставлять вас, быть рядом. И хотя сам не держал зла, но я вас простить не смог. Пять лет искал возможность, чтобы вы оказались здесь и искупили свою вину. — Негодяй! Ненавижу… — Это чувство взаимно, поверьте. Будь моя воля, вас убили бы во дворце сразу же после свержения. Я не только не препятствовал бы, но и помог. Только это никак не облегчило бы участь Кеманкеша, а только добило его. Он болен вами, буквально бредит, и теперь вы станете для него всем: прислугой, лекарем, наложницей, женой. Я так хочу, — говорил чётко и отрывисто, чеканя каждое слово. В решительности и жестокости этого человека, Джихана, сомневаться не приходилось, он уже неоднократно демонстрировал свой безжалостный характер. — Значит это и есть мой приговор? — Да. До последнего вздоха будете ухаживать за моим братом, ублажать его, сдувать с него пылинки так, словно он ваш единственный Повелитель. — Уверен? Я расскажу Кеманкешу о твоих делах с Турхан за его спиной, посмотрим, что он скажет! — перешла к угрозам. — Тогда ваш единственный оставшийся в живых сын умрёт. Его судьба в моих руках. Только я могу повлиять на нового регента, заставить её отказаться от планов о казни. Ибрагим будет дышать лишь до тех пор, пока вы исполняете мои приказы. — Нет! Ты не посмеешь… — Хотите проверить? Считаю это справедливой платой за жизнь вашего сына, за все ваши прегрешения, за растерзанную жизнь Кеманкеша. Будьте готовы завтра утром. И не смейте хитрить, это будет дорого стоить. Мой брат ничего не должен знать о нашем договоре. И ещё — упаси Аллах, если будете выказывать ему свою злобу, обиду, жалость. Теперь вы рабыня, а он ваш господин.

***

Кёсем забралась на кровать с ногами и, обхватив колени ладонями, стала размышлять. Выбора не было. Этот человек, Джихан, всё просчитал, чтобы загнать её в угол. И власть, и жизнь Ибрагима находились теперь в их с Турхан хищных лапах. Только Кеманкеш способен помочь, если они снова сблизятся, если он поверит ей, сможет повлиять на брата. Память вернула её на пять с лишним лет назад в тот день, когда смертельно больной Мурад из уст недоброжелателей узнал о тайных встречах в садах Летнего дворца Валиде со своим кетхюдой. Тогда они только-только открыли свои чувства после долгих лет душевной дружбы и потаённой симпатии. Однажды она не сдержалась, понимая, что теряет сына-Повелителя и расплакалась, положив голову на широкое надёжное плечо. Он утешил, сказал что-то ласковое, успокаивающее, несмело коснувшись пальцами до нежной кожи щеки. И тут же замер, боясь сказать лишнее, после чего дороги назад уже не будет. Намёками, оборванными фразами, смущёнными взглядами они давно дали друг другу знать о взаимном притяжении, о любви, которой никогда не суждено сбыться, потому любые признания всегда были бессмысленны и недальновидны. — Спасибо, что ты есть! — улыбнулась сквозь слёзы и заглянула в глаза, заворожёно смотрящие на неё. Никогда раньше она не позволяла себе так открыто демонстрировать слабость, а сейчас вдруг доверилась. Всё потому что Кеманкеш давно стал частью её жизни, самым надёжным, самым достойным из окружавших людей. Они впервые были так непозволительно близко, и только от этого хотелось плакать и смеяться одновременно. — Вы смысл моего существования. Если однажды остановится это сердце, моё тоже тут же перестанет биться, — набравшись смелости, робко положил ладонь туда, откуда раздавался глухой размеренный стук. — Молчи! Вдруг нас услышат! — кончики пальцев коснулись его губ и приятное волнительное ощущение, спускающееся от груди к животу, заставило отпрянуть на несколько шагов назад. С тех пор их встречи наедине стали регулярными. В тех садах, далёких от основного комплекса зданий Топкапы и потому скрытых от многих посторонних глаз, случился их первый поцелуй, вслух прозвучало первое «люблю». Но всему этому зыбкому счастью быстро пришёл конец. В один из дней слабеющий Мурад застал их в тот момент, когда Кеманкеш крепко обнял Султаншу, уткнувшись лицом в волосы, уложенные в аккуратную причёску. Она первой заметила тень от движущегося силуэта и резко оттолкнула своего кетхюду, всеми действиями показывая, что не хотела того, что случилось. Кеманкеша тут же схватили и заточили в темницу, а Кёсем пришлось оправдываться. Она испугалась, что Мурад, всё больше теряющий рассудок, казнит и её, и Ибрагима, чем уже неоднократно угрожал, потому сразу же отреклась от своих чувств, обвинив во всём Кеманкеша. Однако в беде его не бросила, в ту же ночь организовав побег. Теперь оставалось только надеяться, что жизнь Падишаха закончится раньше, чем найдут и казнят наглеца, посмевшего взглянуть на Валиде Султан как на женщину. Кеманкеш… Злость за обман быстро прошла, уступив место тёплым чувствам. На самом деле, Кёсем испытала облегчение, узнав, что он не предавал, не желал ей зла, не жаждал мести. Он за неё всё ещё переживал. Полночи не удавалось уснуть в предвкушении встречи после стольких лет разлуки и заблуждений. Она всё думала, что скажет ему, в чём признается и о чём умолчит, как будет действовать, чтобы исполнить условия договора с Джиханом, но при этом найти выход из той сложной ситуации, в которой оказалась. Время было на её стороне, и теперь его было предостаточно.

***

Зачем она так долго готовилась к этой встрече, расправляя измятые складки платья и пытаясь привести волосы в идеальное состояние? Кеманкеш слеп, он её не увидит, не поймёт, как изменилась, постарела за пять лет. И даже хорошо, что будет помнить свежей и цветущей, как в лучшие времена. На этот раз за ней пришёл Озан — верный пёс Джихана с такой же безжалостной ухмылкой, как у хозяина. — Мне велено проводить вас. В дальнейшем, вы сами сможете передвигаться в пределах дома и сада. Но учтите, я всегда рядом, всегда слежу за вашими действиями и докладываю о них Великому Визирю. Вам не удастся бежать, это место очень хорошо охраняется снаружи. Если что не так, господин велел применять к вам силу вплоть до уничтожения. Ваша дальнейшая судьба зависит только от вас. Кёсем ничего не ответила, не в её правилах было общаться с прихвостнями, не имевшими собственной головы и лишь исполнявшими приказ. На этот раз Кеманкеш был в своих покоях. Он сидел у открытого окна и перебирал в руках чётки. Султанша подошла ближе, не зная, с чего начать разговор, как произнести первые слова. — Айдан? Это ты? Куда запропастилась? Ты же знаешь, что мне сложно без посторонней помощи. Я опрокинул кувшин с водой и, наверное, одел рубаху наизнанку. Хорошо, что вообще нашёл и разобрался, это так сложно, не поверишь. Отчего-то захотелось плакать. Всё, что сейчас происходило с Кеманкешем, его абсолютная беспомощность, были лишь её виной. Она должна была найти способ, чтобы надёжно спрятать его от палачей, но не сделала этого. Как и не защитила их любовь перед Мурадом. Неуверенными шагами стала подходить к нему, сидящему и ждущему ответа. Вот он уже совсем рядом, настолько, что можно расслышать ровное дыхание, вырывающееся из лёгких. Протянула руку к его голове, желая прикоснуться, но не посмела, остановилась лишь в паре сантиметров. Пальцы била мелкая противная дрожь. Всё-таки заплакала, но тут же вспомнила об одном из условий — не жалеть. Не дождавшись ответа, но чувствуя близкое присутствие человека, Кеманкеш протянул руку и упёрся в гладкую на ощупь ткань. «Женщина. Но не Айдан, она никогда не носит шёлк, это слишком дорого. Но тогда кто?». Поднялся, проведя руками вверх вдоль неподвижной молчаливой фигуры. «Низкого роста, худая, но не хрупкая». Нащупал плечи, стройную шею, затылок, в меру жёсткие волосы. «Нет, не может быть!». Чтобы удостовериться, нужно было прикоснуться к лицу, описать пальцами линию подбородка и губ, очертить выпирающие скулы и лоб. — Кёсем! — прижал к себе, точно зная, что не мог ошибиться. Она боялась, что он заметит её слёзы, почувствует их через тонкую ткань рубахи, потому не позволяла себе уткнуться в его грудь, несмотря на то, что очень хотелось. — Кеманкеш…. - произнёс немного хриплый голос, тембр которого нельзя было спутать ни с одним другим. — Я всё знаю. Твой брат наконец-то мне открылся. Теперь многое изменится, я буду рядом, стану твоими глазами, твоим утешением. Спустя полчаса волнение первой встречи после долгой разлуки отступило, и они смогли спокойно поговорить. Кеманкеш задавал много вопросов, ей не всегда было просто отвечать на них. Нужно было скрыть правду, не выдать всё и сразу. Кроме всего прочего, Кёсем было очень стыдно. Он узнал её, будучи абсолютно слепым, на ощупь, она же пять лет смотрела на его физическую копию и ничего не поняла, не заподозрила, позволила себе разувериться, разочароваться, испытать презрение и отвращение. Она не любила так, как он любил её, хотя порой и казалось, что это чувство заполняет её душу до краёв. — Я боялся, что вы забыли обо мне. Но ещё больше моё сердце болело о том, что если в вас остались какие-то чувства ко мне, вы перенесёте их на Джихана. Эта ревность не давала мне покоя, хотя я сам лично просил его выдать себя за меня и быть рядом с вами, помогать. — Он совсем другой. Корю себя, что сразу не поняла, в чём дело. Думала, что стала тебе безразлична после всего, что было. — Наверное, так даже лучше. Наша любовь не принесла никому счастья. Пусть останется дружбой, нежностью, привязанностью. Тем более теперь, когда закат жизни так близок и я ни на что не годен, даже о себе позаботиться не могу. — Не отчаивайся, не надо, — сжала тёплую ладонь. — Что говорят лекари? — Ничего. Первое время была надежда, что зрение вернётся, но потом и она исчезла. Иногда в вечной темноте моего сознания бывают яркие вспышки и кромешная тьма сменяется ослепительным светом, но и тогда я ничего не могу различить, даже расплывчатые очертания предметов и людей. Уже смирился. — Ты… ты винишь меня в своей болезни? Я хотела помочь, клянусь, но потом испугалась. Сидела у кровати умирающего сына и молила, чтобы Всевышний забрал его поскорее, чтобы у тебя был шанс спастись. — Всегда говорил, что готов умереть за вас. И это правда. Много раз думал, что лучше бы действительно умер, чем жить в темноте и беспомощности, быть обузой. Дожив до этого дня, понимаю, что не зря терпел пять лет, не преуспел в желании наложить на себя руки. — И такое было? — испугалась. — Не только женщины могут проявлять слабость и отступаться от того, что дорого и ценно. Мужчины тоже. Хвала Аллаху, убить себя слепому не так-то просто. — Кеманкеш, сколько же всего ты пережил из-за меня, — Кёсем впервые подумала, что ненависть, которую испытывал к ней Джихан, была полностью оправдана. Она её заслужила. — Вы бы не смогли меня защитить. От вашего признания было бы лишь хуже. Тогда бы мы оба точно погибли.

***

Довольный Великий Визирь медленно застёгивал кафтан в своём кабинете. Чуть в стороне приводила себя в порядок самая влиятельная женщина Империи, а возможно, и всего мира. Она всё ещё тяжело дышала, не сумев успокоиться после невероятно страстного соития. Была довольна. — Рада, что не ошиблась в тебе, Кеманкеш. Стоит ли говорить, что пока я у власти, должность Великого Визиря твоя. Теперь мы связаны крепче, чем кто-либо. — Никогда не сомневайтесь в моей преданности, Турхан Султан, — многозначительно произнёс мужчина, получивший разом всё, о чём так долго мечтал. И даже Валиде Султан, оказавшуюся ненасытной до плотских утех. — Только смотри мне. Узнаю, что шляешься по девкам, как раньше, мало не покажется. Мне заразы не нужно. Да и такую женщину как я принято ценить и уважать. Я умею быть благодарной, не то что Кёсем Султан. Кстати, надеюсь, ты получил удовольствие, собственноручно отправив её на тот свет? — Огромное. Оттуда, где она сейчас, вернуться невозможно. Пусть горит в аду. — Задетое мужское самолюбие — это страшно, — обвила руками шею своего новоиспечённого любовника. — Она была уже стара для такого мужчины как ты. Всю свою страсть растратила на управление государством, на интриги и козни. Я же как только что распустившийся бутон, не позволю, чтобы моя молодость прошла даром, чтобы красота увяла никем не оценённая, — жадно поцеловала в губы. — А Султан Ибрагим? Что с ним будет теперь? — Отправится вслед за своей Валиде. Я обид не прощаю. Достанешь мне яд, не оставляющий следов? — Послушайте, убить его сейчас — слишком недальновидно. Даже если доказательств не будет, поползут слухи. Упаси Аллах, когда-нибудь они дойдут и до вашего сына-Повелителя, который становится смышлённей день ото дня. Пусть пройдёт время. Год, два, три, может быть тогда. — Если так подумать, ты прав. Без Кёсем Султан Ибрагим не представляет опасности. Даже родная мать понимала, что он окончательно потерял разум и не может больше занимать трон. Пусть живёт и мучается, как мучилась я. В одиночестве, в полутьме, в своём сумасшедшем мире. Со временем я всё равно от него избавлюсь, но пусть его наказание будет долгим. Джихан был доволен. Жизнь Ибрагима — то, на чём держался его шантаж. Теперь Кёсем никогда не оставит Кеманкеша, и он наконец-то будет счастлив и спокоен.

***

— Что происходит?! Где эта несчастная Хатун? Почему никто не уберётся в покоях Кеманкеша? — обрушилась Султанша на Озана. — Теперь это ваша обязанность, госпожа. — Что?! Ты в своём уме? Я Султанша, Валиде Султан, жена Падишаха, мать двух Повелителей. Я не могу заниматься грязной работой. — Это приказ Великого Визиря. Пищу вам приготовят, за домом тоже будет надлежащий уход, но в покоях господина Кеманкеша убираться будете вы сами. Также на вас полная забота о нём: подготовить одежду, помочь с утренним моционом и трапезой, проводить на прогулку, дать лекарства в срок, развлечь… — Уму непостижимо! Я думала, что твой хозяин шутит. — Ни капли. Если вы не будете справляться со своими обязанностями, мне велено доложить и это будет иметь свои последствия. — Ладно. Я попробую, — злилась, понимая, что её ждёт. — Кстати, дважды в неделю нужно помочь ему в хамаме. Слепой человек сам не справится. Ошпарится или поскользнётся и тогда… — Замолчи! Я поняла. С этого дня жизнь Кёсем круто изменилась. Ей пришлось вспомнить себя пятнадцатилетнюю, когда она жила с родителями в Кефалонии и выполняла любую работу по дому. Кеманкеш был неаккуратен, что вполне логично в его состоянии, всегда что-то ронял, проливал, терял. Злился на себя, просил прощения. Кёсем не могла признаться, что теперь это всё лежит на её плечах, потому просто успокаивала, говоря, что позже придёт Айдан и всё уберёт. Когда он засыпал или сидел в саду, она тайком переодевалась, брала в руки тряпку и приводила покои в порядок. Этим Джихан хотел унизить её, заставить вдоволь испить тяготы жизни рядом со слепым человеком. Она преодолевала себя, свою гордыню, свой тяжёлый характер. Иногда это казалось тяжелее, чем раздавать приказы и даже управлять целым государством. — Доброе утро, — распахнула окно в сад и впустила свежий воздух, наполненный ароматами распустившихся цветов. — Как спалось? — Зная, что вы вновь придёте на рассвете, прекрасно. Хотя я перестал отличать день от ночи. В моём мире всегда темно, а сплю я тогда, когда захочется. — Это неправильно. Мы наладим режим. Вставай! Я помогу тебе умыться и переодеться. Мужчина мялся с ноги на ногу, ему было неудобно оголяться при Султанше, он не мог понять, почему Озан или Айдан не могут помочь, как раньше. Почувствовав его смущение и преодолевая собственное, Кёсем стала сама стягивать рубаху и замерла. Во всю грудь Кеманкеша располагались ужасающие шрамы от ножей, проткнувших его плоть по приказу Мурада. Видимо потом их прижигали, оттого помимо всего прочего, кожа была собрана в складку вокруг уродливых углублений. Она представила эту нечеловеческую боль и вновь ощутила приступ вины. Руки сами собой потянулись к тёплой коже, желая приласкать, утешить, искупить. — Не надо, прошу вас, — остановил её и пошёл в ту сторону, где обычно стояли принадлежности для умывания. Поливая воду из кувшина ему на ладони, она успела разглядеть спину, на которой также было полно отметин. Потом подала ему полотенце, помогая стирать струи воды, стекавшие с лица по шее и груди. Он молчал. Так же не проронил ни слова весь завтрак, который они разделили на двоих. — Что такое? — Не жалейте меня, это слишком унизительно. — Что ты… я и не думала, — попыталась оправдаться, но даже не видя, он понимал её чувства. — Я скажу Джихану, чтобы он отвез вас туда, где вы теперь живёте. Не нужно больше находиться рядом, мне тяжело. Лучше, если вы будете меня навещать время от времени. Если захотите конечно. — Но… — Я так решил и решения не изменю.

***

Кёсем слышала, как отворились главные ворота и цокая звонкими подковами, во двор залетел массивный арабский скакун тёмной масти с длинной волнистой гривой. — Сам шайтан пожаловал, — пробормотала себе под нос, не зная, чего ожидать от этого визита. Что, если Джихан поддастся на уговоры Кеманкеша? Она-то знала, что из этого дома у неё лишь один путь — в землю, завёрнутой белым саваном. Ни Турхан, ни её сообщник, не позволят ей остаться на свободе, если не здесь, нигде больше жизни не будет. Джихан зашёл к ней через час после того, как приехал. Был недоволен и даже разгневан, видимо, поговорил с братом по душам. — Вы не справляетесь со своей ролью. Кеманкеш несчастен. Он чувствует жалость, а должен чувствовать любовь и заботу. К сожалению, и у вас, и у вашего сына всё меньше шансов остаться в живых. — Мне всё равно. Что я могу сделать? Чего ты хочешь от меня? — закричала, не сдержавшись. — А вы не понимаете? Не догадываетесь, что может сделать мужчину счастливым, окрылить, заставить вновь захотеть жить? У него много лет не было женщины. Я предлагал и даже привозил пару раз, но он не притронулся ни к одной, сказал, что не может, потому что не любит. — Ты совсем рехнулся? Знаешь сколько мне лет? Или я похожа на тех, кто может лечь в постель с мужчиной просто так, потому что кому-то так захотелось? Я полжизни одна, очерствела, уже и не помню, что такое ласка, нежность, что значит быть женщиной, — излишне разоткровенничалась, но иначе не получилось бы донести до Джихана всю абсурдность его приказа. — Ну так вспоминайте! Говорят, в гареме равных вам не было. Султан Ахмед сходил с ума и желал видеть вас в своих покоях несколько раз в неделю до тех пор, пока смертельно не заболел. Вспоминайте! Я даю вам три дня, чтобы мой брат воспрянул духом, захотел жить. Я его и так дважды из петли вытаскивал, с меня довольно. Дверь громко хлопнула и Кёсем растерянно села на край кровати. Даже пять лет назад она не задумывалась о том, что их отношения с Кеманкешем станут настолько близкими. Это была поздняя любовь, платоническая, непорочная, к тому же невозможная. То, что она сказала Джихану, было абсолютной правдой. Её тело давно перестало испытывать желание. После смерти мужа она словно приказала всем чувствам в себе умереть, и они послушались. Одеревенела, стала холодной, смирившись, что больше никогда не познает физической любви. Возраст только закрепил эту уверенность. И что теперь? Как разбудить в себе огонь и заставить мужчину пылать от страсти? Стыд и страх — всё, что она испытывала в тот момент.

***

Целый день не покидая покоев, Кёсем готовилась к вечеру. Разделась перед зеркалом и осмотрела себя. Вспомнила, что Кеманкеш слеп и провела ладонью по груди, животу и бёдрам, будто бы желая удостовериться, что прикосновения к её телу всё ещё могут доставить кому-то удовольствие. Что, если он не захочет, прогонит? Что тогда будет? Как последний шанс — рассказать всю правду о Джихане и будь, что будет. Но кто тогда остановит Турхан от убийства Ибрагима? У неё ведь не осталось сторонников ни в Топкапы, ни в Порте, все погибли при восстании. Даже если Кеманкеш пойдёт против брата, с его слепотой мало что сможет сделать. Глубоко вдохнула. Выдохнула. Отправилась в хамам. Он сидел на лавке в одном полотенце, расслабившись, вдыхал влажный раскалённый воздух, пытаясь найти равновесие, которого лишился с появлением Кёсем. — Озан, это ты? Думал уже, что забыл про меня. Помоги натереться. Султанша молча взяла хлопковое кесе, представляющее собой мешочек со стягивающей манжетой, надевающийся на руку. Такие издревле использовались в турецких хамамах. Хорошенько намылила его и стала натирать распаренное тело. Он сначала даже не заметил подвоха. Становилось всё жарче, горячий воздух заставил вспотеть настолько, что тонкая шёлковая рубашка прилипла к телу Кёсем. — Почему так слабо? Давай сильнее, не жалей! — скомандовал Кеманкеш и ей пришлось приложить немало усилий, чтобы движения стали более отрывистыми и энергичными, похожими на мужские. Пена стекала к ногам и пол стал скользким, в какой-то момент одна нога поехала и пришлось ухватиться за шею Кеманкеша, издав слабый возглас. — Прости, я не хотела. — Что вы здесь делаете? Я же просил уехать, оставить меня?! — растерялся, разозлился, смутился — всё сразу. — Я не смогла. Поняла, что люблю тебя и хочу всегда быть рядом. Знаю, что и тебе это нужно. Не гони, — запустила теперь уже обнажённые руки в мыльное облако, лежавшее на его плечах. — Лучше остановиться сейчас, Султанша, сохранить дружбу. Иначе потом каждому будет больно расстаться с иллюзиями. Вы не для меня, никогда не были и не будете. Я раб. Я слеп, неполноценен, буду вам в тягость. Когда вы это поймёте и уедете, я умру от горя и тоски, – отодвинул её от себя настолько, насколько мог. — Я не уеду, не брошу, клянусь. Прими меня как свою жену, иначе мне не жить, — она говорила правду, хоть и имела ввиду совсем другое. Кеманкеш не был ей противен, просто она давно забыла, как вести себя с мужчиной, как обольщать, как быть желанной. — Дайте воды. Нужно смыть, — холодно ответил, не согласившись на столь привлекательное предложение. Она окатила его из большого ковша несколько раз, освободив от мыльного плена. Подала полотенце. Он попросил халат и велел отвернуться, но Кёсем не стала этого делать, желая пробудить в себе огонь решительности. Узкие бёдра, упругие ягодицы, но вот взгляд уловил одну важную деталь. Только сейчас поняла, что пробудила в нём желание и Кеманкеш хотел это скрыть, спастись бегством от возродившегося мужского инстинкта. Они дошли до его покоев. Он хотел остаться один, но Кёсем не позволила, прошмыгнув незаметно в комнату и присев на диван в углу. Думая, что она ушла, нашел пижаму и снял халат. В это мгновение её нагое тело прильнуло к нему сзади. Её губы целовали спину, касаясь шрамов, руки, обхватив талию, блуждали где-то в области живота, стремясь всё ниже и ниже. — Не надо. Я слишком долго мечтал об этом, слишком часто представлял. Это сон, он не может сбыться. Кёсем не останавливалась, желая сильнее разжечь пламя страсти и в нём, и в себе. Давно забытое ощущение возникло в животе, напомнив, что она всё ещё женщина. Кеманкеш уже не сопротивлялся, когда нежные руки повалили его голой спиной на свежие простыни, а дальше, потеряв всякий стыд, стали ласкать, дотрагиваясь до самого сокровенного и чувствительного. Ища её губы своими, он часто попадал в пустоту, но всё же не сдавался, мечтая, чтобы их близость была полной, чтобы каждый сантиметр его тела соприкасался с её телом. Они оба вспоминали жесты, движения, ласки, преданные забвению за ненадобностью, и чем дальше заходили, тем увереннее себя чувствовали. Как в первый раз, когда смущение и скованность постепенно сменяется наслаждением и чувством благодати, наполняющим и плоть, и разум. Даже когда всё закончилось, он не желал отпускать её от себя, боясь, что выскользнет из рук и растает также внезапно, как появилась в его жизни. Там, в его темноте, теперь всё было по-другому, более зыбко, уязвимо, но и обострённо. На секунду перед глазами возникла белая вспышка, как от молнии при сильной грозе и после снова всё погрузилось в кромешную мглу. Его жизнь давно уже пролегла между светом и тенью.