Дом из песка и тумана

Билли стучит, но дверь не заперта, и он несмело толкает ее вперед. Не то, чтоб он был параноиком, не то, чтобы Джон не мог справиться с помывкой и бритьем, но Джон ушел час назад, сказал, что ему нужно в душ, Билли слышал музыку, но она давно прекратилась, и с тех пор в квартире было тихо, как в могиле. Ни движения. Ни скрипа. Ни звука бегущей воды. А Джеймс, уходя на дежурство, сказал Билли присматривать за ним. Только постучав в дверь, Билли понял, что Джеймс свернул замок, и теперь створка поддавалась совсем легко. - Извини. На раковине горели свечи, делая ее похожей на мексиканский домашний алтарь. Джон сидел на пластиковой скамейке, закрепленной над ванной. К краю Джеймс присверлил ручку для подъема: он старался, как мог, подготовить дома к возвращению Джона, и даже взял отгул. Зеркало запотело. На плитке остывал конденсат. Волосы Джона, отросшие после больницы, были влажными и два касались сгорбленной спины. Он лениво болтал ногами в воде. Ногой. Одной ногой. Обрубок не доставал до воды. - Тебе – нужна помощь или… мне свалить? В смысле, пока не стало еще хуже? Джон обернулся через плечо. Его мокрая кожа блеснула на свету, как русалочий хвост под луной. Билли старался не смотреть на его голые бедра. На ложбинку между его ягодиц. - Как мило с твоей стороны. Джон улыбнулся, и Билли – как всегда – не понял, стоило ли этой улыбке поверить. Был это сарказм? Был это крючок? Белоснежные зубы Джона так же влажно блестели – как его смуглая спина, как плитка в ванной, как горячая вода у него под ногами, и его голубые глаза казались ненастоящими, нарисованными, настолько ярко они сияли на его осунувшемся, изможденном лице. - Включи по новой и иди сюда. Джон кивнул на смартфон, лежавший над раковиной. Билли на секунду замешкался, экран был заблокирован. - Z, как Зорро. Билли немного растерялся, трудно было поверить, что Джон назвал ему пароль, почему-то это показалось более интимным, чем увидеть его раздетым, - но он улыбнулся шире, откинув голову к плечу, и под тихий плеск мутной воды в ванне Билли провел по экрану пальцем. - «Оставь вальс для меня»? - Джеймс потом тебе расскажет, что это, если захочешь. У него такие вещи лучше получаются. Странно и нелепо было ревновать и злиться, стоя в его доме, в ванной, которую они год за годом делили на двоих, между полотенцами, которыми они оба вытирались каждое утро, и все-таки упоминание Джеймса неприятно задело Билли. Он не смог бы – никогда не мог, как бы ни старался, - облечь это чувство в слова. Но если бы это было уместно, он напомнил бы Джону, что изо всех сил старался ничем не ранить и не потревожить его, каждый день, из тех, что провел под этой крышей, и ответный удар был несправедливым, не честным, а главное – не нужным, никому из них двоих. - Иди сюда. Билли поколебался. Он мог бы, наверное, сделать все, что нужно, стоя здесь, на кафеле, и просто нагнуться к Джону, чтобы помочь ему вымыться. С другой стороны, Джон не звал его, Джон ни о чем его не просил, он сам открыл дверь с выломанным замком, и сам спросил, чего Джон хочет, и отступать было бы еще странней, чем вломиться сюда, и, сделав глубокий вдох, Билли расстегнул штаны. Он снял их вместе с носками, потом стянул и повесил на крючок футболку. Оставшись в одних трусах, Билли шагнул в остывшую, едва теплую воду. - Они промокнут. Билли сглотнул, но не нашел, что сказать. Джон повторил: - Иди сюда. Коснулся его локтя, мягко и ласково, но с явным, настойчивым предложением, и Билли опустился на колени в теплую воду у его ног. Он не знал песни, которая играла. Не знал правил, по которым предлагалось играть ему самому. Не знал толком, как оказалось, человека перед ним. Старался не смотреть ниже его пупка. Джон улыбнулся снова, взял мочалку и гель для душа, потом неспешно и осторожно, шершавой мочалкой и гладкой ладонью, стал намыливать его плечи. Билли закрыл глаза, почувствовав его пальцы на своей шее. Мягкое обещание на своем затылке. Упрямую просьбу на своих плечах. Медленно и осторожно, Джон намыливал его грудь, едва касаясь его сосков, стараясь не задевать его ребра – поняв, что Билли вздрагивает от щекотки. Тщательно и вдумчиво, Джон вымыл его короткие волосы. Билли не чувствовал его запаха – только запах мыла и мирный, ровный запах воды, напоминавший о детстве, когда мама отправляла его принимать ванну. Билли закрыл глаза, чтобы в них не попала пена, а потом почувствовал, как Джон наклонился ближе – и на секунду задел его плечо своим, прохладным и скользким. Он услышал плеск, прежде чем чистые, мокрые кончики пальцев коснулись его губ. Вода попала Билли в рот, когда он разомкнул губы сильнее – и провел по этим пальцам языком. Джон отщелкнул замок на ступеньке, так, чтобы она стала вертеться. Потом соскользнул к нему. Прикосновение его тела, полнота слияния были такими абсолютными, такими неожиданными и всеобъемлющими, что Билли растерялся и, кажется, даже вскрикнул. Дыхание сбилось. Джон улыбнулся снова, ему прямо в губы, Билли почувствовал чужой выдох. А затем Джон поцеловал его. Билли столько раз представлял себе, как он целуется. Как они целуются – с Джеймсом. Почему так происходит. Стоит ли оно того. Каково это – когда Джеймс прижимает его к себе. Обнимает его. Притягивает его ближе. Прикусывает его нижнюю губу, останавливается на мгновение, - и хочет продолжить. Чувствует себя довольным. Чувствует себя счастливым. Билли представлял его вкус. Представлял его губы на ощупь. Билли надеялся запомнить – выучить – воображаемые движения его языка, его рук, его тела, чтобы однажды научиться: делать то же, что делал он. Делать лучше. Билли учился хотеть его: так, как хотел Джеймс. Ненавидеть его – и хотеть его. Завидовать ему – и хотеть его. Ежесекундно, постоянно, навязчиво, нестерпимо стремиться занять его место – и по-прежнему хотеть его. Хотеть его так, как хотел его Джеймс. Тогда у него еще было две ноги. Тогда Билли никак не успевал – поймать его легкий шаг, обогнать его на повороте. Джон cтянул с него трусы, насколько позволяла поза, приподнялся, на одном колене, скользнул кожей по коже, на секунду Билли почувствовал его эрекцию – своей, почувствовал, как его тело скользнуло вверх, его пах, короткое и острое прикосновение его члена, плавный, мягкий толчок его бедер, его живот, его подбородок, шершавый от густой щетины. Джон целовался увлеченно, и свободно, и легко. Потом он опустился вниз, сел на дно ванны, и Билли ощутил влажное, жаркое, долгое скольжение его языка на свое груди. И наконец, Джон крепко сжал его член. Билли закрыл глаза. Он не смог бы объяснить, что пошло не так. Джон начал размеренно и предсказуемо, едва сжимая его в кулаке, потом ускорился, почувствовав, что Билли ему не отвечает. Ускоренный темп никак не помог, и Джон замедлился снова. Потом замедлился еще. Он сжал Билли сильнее. И, наконец, ему удалось повторить свободное, неспешное скольжение, которое Билли представлял, закрывая глаза, воображая Джеймса рядом с ним, в темном переулке, в запаркованной патрульной машине, в сумраке его спальни. Билли мог представить его дыхание, на своей шее, на своих ключицах, теплое и влажное, совсем близко. Билли мог представить его тело, совсем рядом – и в то же время, в полной недосягаемости, наполненное чужой волей, чужим, не поддающимся осмыслению, непредсказуемым порывом. Билли бездумно и настойчиво толкался в чужую горячую ладонь, стараясь не отставать от своих фантазий, не терять ни на секунду – чувства его присутствия. Как-то раз Джеймс сказал ему, что призраки вокруг них. Билли отдал бы, что угодно, лишь бы призрак Джеймса не оставлял его. Потом Джон вновь закрепил ступеньку, подтянулся на руках, чтобы сесть на нее, скомандовал Билли встать во весь рост – и взял у него в рот. Никогда прежде Билли не делали минет. Не так. Билли учился в колледже, Билли успел потерять невинность, он хорошо помнил чужие прикосновения, он делал вид, что сможет построить свою особую, отдельную от Джеймса жизнь, он ложился в чужие постели, пытаясь проникнуть за запертую дверь, он стремился узнать себя, там, где не было другого выбора, кроме как пребывать в неведенье, - но никогда прежде он не испытывал ничего подобного. Джон поцеловал головку его члена. Затем провел по нему губами, сильно, упрямо втягивая его в рот, раз, два, и три, а потом Джон облизал его, от основания до уздечки, и Билли почувствовал, как скользнул ему в горло. Мгновенно, он преодолел преграду, и теплые – красные, влажные, - стенки сомкнулись на нем, дрожь прокатилась по его телу, но что важнее – он понял, что хочет еще. Медленно, несмело, он двинулся назад – и толкнулся глубже. Джон сжал его бедра. Потом, должно быть, он сглотнул, и Билли задрожал снова. Внешнюю сторону ладони, Билли прижал к его кадыку. Билли вошел глубже. Прежде, чем он смог двинуться, Джон сделал это снова. Невозможно было – ни описать это чувство, ни отказаться от него. Такова была первозданная пустота, тепло материнской утробы, такова была – любовь. Абсолютная, бездонная, совершенная любовь. Билли проходил сквозь его горло, и в тугой, горячей, мокрой глубине не было ничего, что можно было описать словами, ничего, что он мог бы отрицать, ничего, что он знал прежде, и в конце концов он кончил, заполняя эту бездонную пустоту, принявшую его с такой добротой, с такой бережностью, которой Билли не мог вспомнить, и Джон проглотил его сперму, всю до капли, как будто ее не было вовсе, как будто не было никаких последствий и доказательств – их физической близости, и он осторожно, постепенно, выпустил Билли наружу, ослабла хватка на его бедрах, и только тогда Билли понял, как крепко сжимал его волосы, влажные, слегка жирные, его густые, упругие кудри, его теплый затылок, его голову, которую Билли прижимал к своему паху. Билли выскользнул наружу, преодолев последнее сопротивление, выходя из его горла, покидая сладкий, надежный, полный соблазнов и возможностей плен его губ. Только в этот момент Билли стал замечать – влажное дно пустой ванны, у себя под ногами (должно быть, Джон выдернул пробку). Прикосновение чужого тела. Стук чужого сердца. Разводы на плитке. Тусклый блеск свечей, в ванной, где не горела ни одна лампочка. Мягкий, едва уловимый запах воска, напоминавший о воскресной службе в церкви. Билли подался ближе, только затем, чтобы почувствовать чужое тело полнее. Узнать его. Быть рядом с ним – по-настоящему. Потом он задел его коленом и почувствовал, что Джон по-прежнему возбужден. Билли поднял его рывком на ноги и сжал в кулак их обоих, хотя сам больше ничего не чувствовал. Джон тихо выдохнул и опустил ресницы. Теперь Билли смотрел прямо ему в лицо: так, как смотрел Джеймс – бессчетное количество раз. Он был отчаянно некрасивым, от вздернутого, короткого носа до родинки на подбородке, и в то же самое время, в тот момент, когда его яркие, припухшие, слегка воспаленные губы разомкнулись, а его ресницы дрогнули, и Билли увидел, как раздулись его ноздри и как запрокинулась его голова, Билли не мог соврать: он понял – он почувствовал – что Джеймс видел в нем, что Джеймс считал пронзительно, отчаянно привлекательным, от чего не мог отказаться, во что бы то ни стало, и Билли снова приходилось наклоняться, чтобы поцеловать его, но Джон притянул его за шею ближе, решительно и требовательно, и Билли с радостью поддался, прижавшись к нему плотней, чувствуя, как его собственный член заново твердеет в кулаке, ощущая его возбуждение, его нетерпение, всем собой, и чувствуя на себе его руки – на спине, на бедрах, на шее, повсюду, где только можно было дотянуться. Билли не помнил, когда его так сильно хотели. Когда кто-то так сильно боялся выпустить его из рук. Все закончилось, и Джон крепко его обнял, гладил его лопатки, его плечи, его дрожащие руки, пока Билли не пришел в себя. Потом они ополоснулись из душа, сняв его с крепления, выбрались из ванны и вытерлись одним полотенцем. Джон по-прежнему стоял на одной ноге, слегка навалившись ему на грудь, и Билли почувствовал, как дрожжит его бедро. Костыль был на кухне, протез на распаренную в теплой воде ногу надевать было нельзя, и Билли, заранее извинившись, поднял его на руки, чтобы отнести в постель, а когда они добрались до места и он уложил Джона на простыни. Они целовались, медленно, и сладко, и сонно, и Билли, конечно, забрался к нему на матрас, а Джон укрыл его одеялом, и очень скоро стало ясно, что никто из них не готов вставать, и нет причины стараться, и они оба уснули, сплетясь и забыв о времени, под белым одеялом, в недостижимой и нелепой фантазии о тихом сне и беззаботном забытие.