Дом из песка и тумана

Когда Джеймс вернулся, в квартире горел свет. Он ждал, что все давно уснут, дом казался мертвым – потому, что он не слышал голосов. Джона он нашел на веранде. Тот старательно снимал лопаткой почву с цветочного горшка. Наконец, лопатка царапнула по крышке пищевого контейнера. Джон обернулся через плечо, бросил на Джеймса абсолютно равнодушный взгляд и вернулся к работе. Отряхнув контейнер от земли, Джон вскрыл его, достал из него конверт, проверил содержимое и убрал в карман своих джинсов. Джеймс не сомневался, что внутри деньги. Джон постарался, чтобы Джеймс успел их разглядеть. Джеймс перевел взгляд на его босые ноги. Ногу. Рядом с узкой, смуглой стопой теперь был «базовый» протез для новых ампутантов. Врач сказал, со временем, Джон сможет выбрать, что подходит ему на самом деле. - Не спится? Джон не ответил. Они столкнулись в дверях. Джон не стал отодвигать его в сторону. Ничего не объяснял. Он поднял на Джеймса глаза, больные, почти утратившие свою редкую, праздничную синеву. Казалось, что он на пределе, и вот-вот утратит терпение. Джеймс не видел причины – для этого взгляда, для таких перемен, - но отступил в сторону, молча, когда Джон хотел пройти. По пути, Джон оперся о дверной косяк и потом – о стену, Джеймс хотел предложить ему помочь, но не нашел, что сказать. - Ты очень находчив – в том, как прятать деньги. Я никак не мог понять, с чего бы тебе полюбить цветы… Джон тщательно вымыл руки и прочистил ногти от земли. На кухонном стуле стояла собранная сумка. - Мне кажется, настал момент, когда нам стоит объясниться – - Мне нет. Джеймс видел, что он вспотел. Не потому, что в квартире было жарко, не потому, что в Нью-Йорке было лето. А потому, что каждый шаг по-прежнему был для него испытанием. Каждое новое перемещенье по квартире – вызовом, который ему едва хватало мужества встретить. Мужества у него было на десятерых, в этом Джеймс не сомневался. Но он отлично запомнил слова доктора Хадсона, о том, сколько Джон проведет в коляске, при самом оптимистичном прогнозе, и ясно видел, как трудно Джону дается игра на опереженье. - Я купил кебаб, по пути домой. Если это вдруг тебя заинтересует. Джон посмотрел на него так, как будто ему за Джеймса было стыдно. - И картошку. Налил с краю побольше соуса, но, думаю, его, как всегда, не хватит… - Билли спит в твоей постели. Мертвым сном. Джон прикусил губу, изнутри. Обычно, за этим жестом следовал отчаянный рывок и момент обманчивой искренности, когда ему каким-то чудом удавалось – хотя бы наполовину – убедить Джеймса в том, что мир вокруг был совсем иным, и Джеймс занял в его сердце больше места, чем когда-либо мог ожидать, и все, что происходило между ними, было куда реальней и дороже, чем стоило считать на самом деле, и они были связаны так тесно, что безумно – преступно – было пытаться раздробить кандалы. На этот раз, Джон не сказал ничего. Он поднял сумку и, должно быть, хотел выйти, но ладонь, которой он оперся на край стола, соскользнула, и он едва не упал. Джеймс бросился к нему, но Джон уже сел на освободившийся стул и поднял руку, предупреждая его движение. Джеймс беспомощно остановился рядом с ним. - Тебе нужно прийти в себя. Джон тяжело дышал, он опустил голову, и волосы закрыли его лицо. Джеймс налил ему стакан воды. - Вот, выпей. Не спеши. В конце концов, ты всегда успеешь – Что? «Сбежать»? «Бросить меня»? - …сделать то, что хотел. Что бы это ни было. Глядя, как сжались его пальцы не стекле, Джеймс потянулся за бутылкой – раньше, чем успел подумать, стоит ли. - Ты будешь? Или – не знаю, тебе нужен укол? Таблетка? - Бога ради… - Я хочу, только чтобы тебе стало легче. Это плохое время для упрямства – - Сколько мы здесь прожили? Джон размеренно, осторожно поглаживал кончиками пальцев край столешницы. Другой рукой, он крепко сжимал левое бедро, дожидаясь, пока боль отступит. - Два года. Три, если округлять. - Это все мои вещи. Джон приподнял сумку за ручки, прежде, чем наконец выпрямиться, медленно, словно это стоило ему огромного труда. - Я никогда не думал, что задержусь здесь надолго. Что ты позволишь. И хотя за неимением лучшего, я привык называть это место домом, сегодня, даже если б ты уговорил меня, я не смог бы остаться на ночь – кровать занята. - Ну перестань – Джеймс осекся. - Не думал, что ты станешь ревновать. Спустя три года. - Дело не в этом. - В чем дело? - Он хороший. Он будет любить тебя – как собака или маленький ребенок, просто так, за то, что ты рядом, и он будет лизать твои пальцы, стоит тебе опустить к нему руку, и если этого ты хотел от меня, все это время, то это была огромная ошибка, для нас обоих, но – я рад, что он тут. Я думал, что его возненавижу. Точно думал, что мне просто будет его презирать. Но все не так. Я понимаю, зачем он тебе. Правда, понимаю. Не понимаю только, что ты можешь мне сказать, сейчас. И зачем тебе нужно вообще – что-то мне говорить. - Поправь меня, если я ошибусь. Джеймс налил себе виски и занял место по другую сторону стола. - За время, что мы провели… рядом друг с другом. Я успел заметить паттерн. Обычно ты вполне красноречив, и тебя не заткнешь. До тех пор, пока ты видишь шанс – добиться своей цели, убедив, или соврав, или спровоцировав, меня или кого угодно еще, ты не сдаешься. И если больше тебе нечего сказать… если это не крючок, на который я должен попасться… значит, ты либо ничего уже от меня не хочешь, либо не видишь способа это получить. Я никому не говорил, включая Билли, что поменяюсь на дежурстве сменами, а значит, ты не мог ждать, что я вернусь и застану спектакль в его кульминации. И, соответственно, все это не спектакль. Ты правда решил – «Сбежать. Как вор». - Уйти от меня молча. Джеймс остановился и поймал себя на том, что надеялся – до сих пор – он возразит. Они поссорятся, немного порычат, и на этом все закончится, этим утром они уснут в одной постели, как бы там ни было, как всегда. Но Джон только моргнул – и сделал ему знак продолжать. Джеймс ополовинил стакан. - Это последнее, чего я ждал. - Я знаю. - Я не буду тебя останавливать, если оставаться рядом со мной… если это больше не то, чего ты хочешь. Но я должен спросить. И, на мой взгляд, ты мне должен ответить. Джон по-прежнему молчал. Казалось, что мысли его не здесь. Джеймс напомнил себе – о двух часах ночи, о его больной ноге, о количестве лекарств, которые ему приходилось принимать, обо всем, что могло бы скрасить чувство безысходности -и раздражение, которое его сопровождало. На этот раз, злиться было роскошью, которую Джеймс себе позволить не мог. Осушив стакан, он налил себе снова и заставил себя продолжать. - Итак – дело в том, что ты больше ничего от меня не хочешь, или в том, что не видишь способа это получить? Джон бросил взгляд на бутылку. Потом взял стакан с водой и сделал несколько жадных глотков. - Дело в том, что я не могу дать тебе – ничего из того, чего хочешь ты. - Это не тебе решать. - Кто-то должен – раз ты не можешь. На этот раз Джон ответил мгновенно – и гораздо жестче, чем Джеймс ожидал. - Потому что пока это длится – мы обречены на повторение одного и того же дурного сна. Дело ведь не в Билли, не в Гамильтонах, не в том, с кем тебе – с кем нам обоим случится переспать. Нет смысла говорить с тобой о том, почему я не счастлив, - счастлив я или нет, это последнее, что будет тебя волновать – - Это ложь. - Когда мы встретились, мне было шестнадцать лет, это был вопрос выживания, и как бы хорошо я о себе не думал, я был ребенком, которому гораздо труднее было держать себя в руках, чем он хотел верить. Я… не мог совсем не привязываться, и этот самообман мне дорого обошелся. Но мы встретились во второй раз, и я уже не ребенок, мне нечем будет себя оправдать, если я решу обмануть себя снова. Наше… партнерство, наша жизнь была построена на взаимовыгодном обмене. Ты любил человека, который давно перестал хотеть тебя, а потом перестал в тебе нуждаться, как бы ты ни старался – - Ты ничего об этом – - Я знаю достаточно, чтоб тебе нечем было возразить мне по существу. Ты приходил домой, и здесь была какая-никакая компания, постоянная, ты протягивал ко мне руку, и тебе не приходилось засыпать одному. - Ты бесконечно упрощаешь, а кроме того – - А кроме того, мне нужно было прикрытие и сигнальные огни, и пока я жил с тобой под одной крышей, я точно знал, пора мне бежать до Канадской границе – или пока все под контролем. Я ценю это, хотя ты, конечно, считаешь, что я тебя использовал и врал тебе, а ты сам… а с тобой, как всегда, все иначе, и тебе не в чем себя упрекнуть. - Мне казалось, мы делали то, чего оба хотели. - Но больше моего бизнеса нет. - Я говорил не о нем. - В прикрытии нет нужды. А у тебя нет нужды в суррогате, ты встретил человека, которого сможешь любить – и который при этом рад делить с тобой постель, и дом, и жизнь, и значит не осталось ни одной причины, по которой нам стоит оставаться вместе. Было так больно, что Джеймс не знал – стоит показать Джону, как сильно ему удалось задеть его, хотя бы чтобы развеять абсурдную идею о том, что Джеймс не чувствовал к нему ничего, - или сдержаться, чтоб не давать повода для маленькой победы, напоследок. - Что ж. Спасибо… за неожиданную честность. Печально слышать, что, оказывается, такой тяжелой ношей было жить, спать и есть со мной, но я попробую с этим свыкнуться, без лишней драмы. - Тяжело было жить, спать – говорить с тобой, зная, как сильно ты презираешь, нас обоих, за… качество замены, без которой ты не можешь обойтись. - Все не так. - Правда? Как насчет встречного жеста, неожиданной честности? - Не знаю, что ты себе придумал. Не знаю, почему – - Помнишь, когда Билли только взялся за меня, и я сказал, что меня удивляет его пустая паранойя – - Как оказалось, не пустая. - Ты ответил – «я не стану вмешиваться: если он считает, что есть основания для подозрений, он в своем праве». «В отличие от тебя, мне есть, за что его уважать». - Я не могу вспомнить точную фразу – - Не страшно, я могу. - …но, судя по всему, я погорячился, и если дело в ссоре, годичной давности - - Не знаю, какими словами ты сам себе это объясняешь, поэтому надеюсь, ты простишь меня за неточность. Но в твоем мире, очевидно, есть два типа людей. Три, если уж быть совсем честным. Люди достойные, которых можно уважать. И люди недостойные, которым нужно дать отпор – и которых, конечно, стыдно достойному человеку подпускать к себе. - Кто в третьей категории? - Те, кто однажды отпустит тебе грехи и даст тебе право – чувствовать себя достойным человеком – если ты будешь им достаточно верно служить. - Томас, проще говоря. - Томас, да, больше никого, кто удостоился бы такой чести, я рядом с тобой не наблюдал. Так вот мы оба понимаем, кого ты хотел бы любить. Кого ты мог бы любить, не чувствуя вины, и тоски, и постоянного разочарования, в вас обоих. Человека, на чье слово без сомнений можно положиться, человека, которым ты сможешь гордиться, которого тебе захочется оберегать, от теней в углах и от несовершенства мира, в котором мы живем, человека, который хочет сделать этот мир лучше, который стремится поступать правильно, чего бы это ему ни стоило, который не ищет выгоды, потому что труд на общее благо, которому он себя отдает, сам по себе награда. Я не такой человек. На этот раз, Джеймс не стал пить. Он тихо признал: - Нет. Не такой. - И мы оба знаем, что никогда не буду. Поэтому что бы мы ни делили, сколько раз бы ни засыпали и просыпались вместе, как бы сильно я не хотел верить, что у нас есть, что беречь… я останусь вредной привычкой, за которую ты не можешь простить: ни себя – ни, тем более, меня. Джеймс хотел возразить. Он хотел поспорить. Отмолчаться, в конце концов, и сдаться, предоставив ему решать самому, как поступать дальше. Сумка стояла на полу, рядом с протезом, едва-едва касаясь его. Джеймс прочистил горло. - Давай зайдем с прагматической точки зрения, которая тебе больше по душе. Ты болен. Думаю, тебя хватило на полчаса, может быть, на час, внутри квартиры, и после этого носить протез стало невыносимо. У тебя жар, ты до сих пор дышишь, как загнанная лошадь. Завтра тебе станет хуже, тело возьмет свое. Что бы ты ни думал обо мне, мне не все равно. Останься – не надолго, пока в нашем… партнерстве, в нашем обмене еще есть резон. Я скажу Билли вернуться на кушетку, и завтра куплю тебе кровать, если ты не захочешь делить ее со мной, я попрошу его на время вернуться к себе, я не буду обманывать тебя, он мне дорог, но не дам тебе обмануть себя – если ты хочешь, чтоб я признал, что мне не дорог ты, этого не будет. Дай мне позаботиться о тебе, пока в этом есть нужда. Судя по твоим словам, я, может быть, делал это слишком редко, но сейчас хороший момент, чтобы вернуть долг. Останься, я прошу тебя. Джон. Он опустил глаза. Потом с настороженностью, которая была почти невыносима, заметил. - Завтра не только тело возьмет свое. За это ты тоже – не простишь меня. - Не правда. - И я не хочу быть беспомощным – рядом с тобой, особенно, когда ты злишься. - Я даю тебе слово. Если ты так скверно обо мне думаешь, чтобы считать – - Я не думаю, что ты нарочно решишь причинить мне вред, нет. Но я думаю, что в глубине души ты уже меня ненавидишь. За то, как неприятно тебе было меня слушать. И хочешь, чтобы я почувствовал себя так же плохо, как сейчас чувствуешь ты. - Вовсе нет. - Я смотрю, ты решил не возвращать любезность и не пускаться в лишние откровения. - Что я могу сказать? Что ты отчасти прав, и я не знаю, как мне оправдаться? Что я никогда не думал об этом, и сейчас, сегодня, мне нечего сказать в ответ? Что я не представляю – и да, может быть, это унизительно, может быть, я собой разочарован, - но я не представляю свой мир без тебя? Что мы оба не слишком щедры на верные слова и романтические жесты, и мне тяжело думать, тяжело – первым разоружаться, когда ты говоришь, что нас ничто не держит вместе, кроме расчета, и я безумно глупо себя чувствую, пытаясь сказать… что я люблю тебя. Конечно, я люблю тебя. Я, может, тоже слишком редко это говорил… - Ты этого не говорил. - Я могу припомнить пару раз, но я был мертвецки пьян. - Тогда есть шансы, что я не разобрал. - А если бы – ты разобрал? Это бы что-то значило? Хоть что-то? - Меньше, чем то, о чем я говорил. Мне жаль. Но гораздо меньше. - Завтра ты не сможешь встать. Считай меня кем угодно, но это будет не тот момент, когда я решу отыграться. По лицу Джона скользнула болезненная, горькая гримаса. - Позволь мне помочь тебе. Начнем с малого. И если ты захочешь – поговорим еще. Как бы ты ни старался убедить меня в обратном, я – вижу, что тебе есть, что сказать.