Арс и Мари

«Бежать. Бежать. Нужно бежать.» Мысли набатом гремели в голове, пока Мари быстро шагала по коридору, её блестящее платье билось о щиколотки не успевая за хозяйкой. Мысли её были тут, недалеко, в двух поворотах — в спальне. А точнее, во втором ящике тумбочки, где лежало завернутое в салфетку опасное лезвие. Мысли её пульсировали " Сейчас, ещё чуть- чуть», " Доберёшься туда и все пройдёт», А вслед ей гремела канонада обидных слов, что кричал Арсений шагая за ней: — Ты просто лицемерка! Когда мы встретились твоя жизнь была кошмаром! Тебе было всего 20, на тебе даже живого места не оставалось после твоих экзекуций. Да ты из больничек не вылезала. Не думай, что за эти пять лет ты настолько преобразилась, что я сумел забыть старую тебя! Затравленно озираясь на своего преследователя Мари всхлипнув, забежала в комнату раньше Арсения, захлопнула за собой дверь, пытаясь собрать по кусочкам разваливавшиеся личные границы, что она когда-то так старательно строила. Но тщетно, Арсений разрушил их все ударом ноги об дверь спальни, в которую Мари, так отчаянно хотела, чтобы он не входил. Она сидела на кровати, запустив руки в волосы и глядя себе под ноги. Ворвавшийся Арсений не увидел флажков, которыми психика Мари, так отчаянно посылала сигналы SOS. Искусанные в кровь губы и ногти глубоко вонзившиеся во внутренние стороны ладоней девушки, ничего ему не говорили в минуту злости, он продолжал гнуть свое: — Нет, я хочу, чтобы у тебя была своя жизнь, жизнь, которая бы не опиралась на мою! Чтобы если вдруг, я, не дай бог, забуду поблагодарить тебя, ты могла бы уйти от меня в свою жизнь, где не будет меня! Что бы ты не пыталась снова глотать таблетки, и не пыталась вскрыться маникюрными ножницами. Это был запрещенный прием, удар ниже пояса. Полный нокаут для девушки, сидящей на кровати и глядящей снизу вверх на мужчину, который никогда бы не посмел поднять на нее руку, но обидных слов сейчас для нее не жалел. Мари крепилась, держалась из последних сил. Голос её дрожал когда она попросила: — Арсений, выйди из комнаты! Но он её не услышал. Не обратил он внимания и на её обращение к нему, Арсением она звала его в самые тяжёлые минуты, в самые тёмные и страшные. Арсений продолжал: — Я понимаю. что ты человек с эмоциями, ты злишься, что не можешь найти себе роль, что тебя не зовут сниматься в крупное кино, ты злишься, когда тебе предлагают играть девушку из переулка или медсестру № 2. — Попов не прекратил свой убийственный монолог, даже когда Мари, не дождавшись выполнения своей просьбы, сама поспешила прочь из комнаты. Он, упрямец каких поискать, пошёл следом: — Знаешь какая твоя херня бесит меня больше всего, Мари? — отчаянно жестикулируя спросил он у неё, когда ворвался в очередную спальню, где она сидела все также, потупив взгляд. — Бесит то, что ты делаешь вид, что моя работа такая душная, что ты не можешь рядом находиться, а для этого, всего то нужно ВЗЯТЬ СЕБЯ В РУКИ И НАЧАТЬ УЖЕ ЧТО ТО ДЕЛАТЬ САМОЙ! А не ныть из-за своей неспособности наладить жизнь! — Арсений кричал так, как никогда наверное в жизни. Подавляемый гнев вырвался наружу, и так уже получилось, что этот замечательный джек-пот сорвала Мари. Мари же была на грани, слезы подступали все ближе, а в горле стоял ком, который не давал вздохнуть. Тяжелые картины прошлого, которые таились все эти года под 7 замками, теперь вставали в ее сознании четко и ясно, будто бы это было вчера, будто бы она снова в рецидиве. — Я положил тебя в клинику, я водил тебя к психологу, я поддерживал тебя на каждом шагу этого пути. — Арсений пересёк комнату и оказался прямо перед ней: — Когда ты была в такой тяжёлой депрессии, что пила лекарства горстями, твоё либидо было на 0 — я был с тобой. Когда ты сорвалась — я был рядом. Так что не начинай, потому, что тебе не выиграть в этом споре, Мари. Последняя цитата сказанная шёпотом и он ушёл. Оставив её одну, прекрасно одетую и накрашенную, но такую разбитую внутри. Но она не такая простая. Она не та больная девчонка, что 5 лет назад. Она не залезет под подушку плакаться мамочке. Нет, она встанет, задерет подбородок ещё выше и выйдет на ринг. Даже если бой с дорогим ее сердцу человеком. Так и сделает. — Раз уж мы сегодня говорим правду, Арсений Сергеевич, — сказала Мари, входя в обратно в зал, где Попов уже опрокинул первый стакан виски, и наполнял второй. — То и ты скажи правду, почему же ты был со мной тогда? Почему, как ты любезно мне только что напомнил, таскался со мной по психологам? Он молчал. Она ответила за него. — Потому, что я хороший материал, м? Поэтому ты и остался. Я была миром эмоций, который ты не видел вблизи. Я просто сраный фильм, трагедия, который ты мог смотреть, просто оставаясь рядом. Подписка на премиум, не так ли? — Монолог Мари длился, разрастался, перетекал в историю её жизни. — А сегодня я увидела, да весь зал увидел, во что это выросло! Так, что не делай из обычной выгоды акт самопожертвования! — она ткнула в его сторону пальцем. — Так что я была тебе нужна, Арсений, что бы потом ты смог сказать " этот фильм о борьбе и боли». Так про чью же боль и борьбу ты говоришь? Про борьбу золотого мальчика, у которого мама и папа инженеры? У которого все на блюдечке с голубой каемочкой? Нет! Эта боль девушки, которую ты не поблагодарил, потому, что знал, что украл её историю, потому, что у тебя нет абсолютно ничего своего. Полнейшая посредственность. Арсений стоял тихо и молча, а затем произнёс: — Это жестоко. — Так вскройся маникюрными ножницами! — выплюнула Мари ему в лицо. — Хотя ты вряд ли на это решишься, потому, что это стыдно! Но не волнуйся, я не настолько жестокая, чтобы упоминать об этом в ссоре. — Я не хотел. — тут же сказал Арсений. — Поздно. Мне стыдно, и я жалею, что стольким с тобой поделилась. Резко развернувшись, Мари направилась в ванную. Закрыв дверь, руки её, первым делом, нащупали застежку платья. Расстегнув его, она спокойно переступив через лужицу шёлка и пайеток, что растеклась у её ног, принялась смывать макияж. Первыми оказались сняты накладные ресницы. Напустив полную ванную воды, Мари разделась и сначала попробовав температуру рукой, а затем и вовсе залезла туда полностью. На лужайке перед домом Арсений сидел в летнем кресле около уличного столика, и допивал уже невесть какой по счету стакан виски. Он весь кипел, прокручивая в голове весь вечерний разговор, и время от времени недовольно вскрикивал что то типа " Это я жить ей не даю?», " Херня полная, я ей ничего не должен!», " Несёт херню какую-то, говорит, что я эгоист!» Не в силах выносить кипения гнева в своих жилах, Арсений встал, решив пройтись вдоль дома. Погрузившись в тёплую воду почти по подбородок, Мари ощутила мимолетное облегчение, но затем, мысли, неприятные, жужжащие словно рой рассерженных ос, вернулись в её голову. Она запустила мокрые пальцы в волосы и провела ими по всей длине, стало приятней. Теперь они хотя бы не лезли в глаза кудряшками, образовавшимися из-за горячего пара ванной комнаты. Мари смотрела прямо перед собой, обдумывая все сказанное сегодня, и совершенно не замечала мелькавшей тени Арсения за окном ванной комнаты. Долго не замечать его было трудно, ведь он, где то после 5 секунд игнорирования, забарабанил кулаком по стеклу. Мари меланхолично перевела взгляд на него: — В смысле "посредственный"? — спросил он сквозь окно, нагнувшись, что б быть на одном уровне с ванной, в которой лежала Мари. Она промолчала, окинув его мрачным и безразличным взглядом, окунулась в горячую воду с головой. Арсений, гнев которого теперь подкреплялся алкоголем, ворвался в дом, а следом и в ванную комнату, дверь которой оказалась открыта. — Ты просто хотела меня обидеть, поэтому так сказала? — спросил он, словно продолжая разговор, начавшийся ещё на улице. Снова, не проронив ни слова, Мари воззрилась на него. Из-за воды, стекающей теперь по мокрым волосам и лицу девушки, макияж, который весь вечер стойко выносил удары летнего зноя, теперь стал давать слабину — чёрные круги уже успели появиться под глазами Мари, придавая ей вид только что закончившей плакать, девушки. — Из всех моих слов, ты запомнил только "посредственный"? — боль в её голосе заставила его отшатнуться. — Я хочу понять правда ли ты так считаешь? — Угадай. — Просто ответила Мари. — Ответь на вопрос. — терпение покидало Попова. — На какой? — Тебе не понравился мой фильм? — Арсений подбирал слова, был словно канатоходец, что держал сейчас равновесие. — Я так не говорила. — Тебе не нравится ни фильм, ни я? — Я так не говорила. — все так же, как попугай на жёрдочке, отвечала Мари, едва мотнув головой. — Нет, ты именно так и сказала. — Ты просто мыслишь не логично. — ответила она ему, и тут же сделала глубокий вдох, намереваясь, видимо, продолжить объяснять ему в чем же он, собственно, не логичен, как Попов резко ее перебил: — Не логично, говоришь? Я? Не логично мыслю? Сегодня лучшая ночь в моей жизни, а ты хочешь сделать её худшей. И это я нелогичный? Мари усмехнулась, глядя на Арса, что опершись на туалетный столик у зеркала, снова затягивал их в зыбучие пески ссоры. — Посмотри на себя. Ты так ушла в солипсизм, что повсюду видишь себя! Даже в том, что не имеет к тебе ни малейшего отношения. Ты заметила походку главной героини, и спросила меня, как же я её придумал? Я промолчал и улыбнулся, опустил, потому, что не хотел тебя обижать. Но ты не унималась, и пока я пытался что то создать, ты крутилась рядом, всюду выискивая отсылки к тебе, великой Мари. Мари изогнула бровь, все ещё сидя по шею в воде, что начала уже остывать. — «Ой, это я так сказала!», " Это ты взял у меня!» — начал он, передразнивая её голос, — Хочешь играть грязно? Ладно, нет проблем. Арсений с силой оттолкнувшись от своей прежней опоры, тут же нагнулся над ободом ванны, где лежала Мари. Заняв такую обвинительную позу в ее ногах и все еще глядя на Мари, он продолжил: — Давай начнём. Я — такой-же её прототип, как и ты. Она сказал врачу то, что я сказал, когда мой отец попал в больницу. И ты же заметила походку Анны, отлично вышло, да? Так ходила моя бывшая. — Лёд в голосе Арсения ножом проехался по сердцу Мари. Он продолжал свою пытку: — Поездка на велосипедах под дождём? — Это было с Алёной. А то как она завязывается шнурки на два узла? — Так делала Алиса. Мари менялась в лице. Оно темнело, словно сейчас пойдёт целый дождь из слез, но крепилась и виду старалась не подавать, но тщетно. Арсений, подстегиваемый наблюдениями за ее реакцией, шёл на пролом дальше: — А та, замечательная шутка про быстрые оргазмы? — О, — мечтательно протянул он, — Это была Яна. Танцовщица. Он усмехнулся. — Да, кажется, мы так это называли. Встретил её в баре, после концерта в Москве. Я с нее всю душу вытрахал в том отеле. — Арсений прищурил один глаз, как бы вспоминая что то, и продолжил: — По моему, один раз на кровати, один в душе, не удивлюсь, если мы и в шкафу трахались. И у меня есть её фото, полароид, где она сидит голая в ванне в форме сердца, да, есть, лежит в фотоальбоме у нас дома. Мари молчала. Хотя кричать хотелось сильнее. Ногти, уже давно впившиеся в ладони, неприятно ныли, от постоянного давления. Но это было, полной ерундой, по сравнению с той болью, что расползалась сейчас у неё в груди. — Но это же у тебя стоит диагноз «депрессия» в карточке. Ты же у нас особенная. Поэтому твой вклад в фильм особенный? Знаешь, мне действительно стоило поблагодарить Алёну сегодня вечером, потому, что она это заслужила, она была моей первой любовью, она подарила мне ребёнка, и шлёт теперь её фотки и видео по утрам. Арсений замолчал, не понятно почему, то ли растрогался вспомнив дочь, то ли от осознания силы слов, что он только что наговорил девушке напротив. — Закончил? — спросила Мари спустя пару минут, когда стало ясно, что Арсений не намерен продолжать свою пламенную речь. — Даже и не думал. — резко ответил он. — А что, мне прекратить? — с повышенной учтивостью спросил он. Уголки натянутой улыбки Мари, опустились вниз, выдавая всю боль, что копошилась внутри неё. Её подбородок подрагивал, когда она ответила ему: — Нет, Арсений, продолжай. — Зачем? Потому, что тебе нравится? И ты говоришь, что ты завязала? Нет, ты переключилась на другое. Почему тебе нравится, когда тебе делают больно? Выворачивают душу? Тебе всегда нужно чувствовать боль! Это видно во всех аспектах наших отношений. Как мы разговариваем, ругаемся, трахаемся. Мари улыбнулась. Улыбнулась улыбкой больного человека, которому больно и хорошо в равных, долях одновременно. — Это не нормально Мари, и гордиться тут нечего.