Наследница Велеса

Ровно в шесть утра, когда первые бледные лучи лишь начинали царапать стёкла высоких готических окон, окрашивая их в цвет застывшего чернильного льда, по крылу, отведённому студентам Колдовстворца, прокатилась волна чистого, нефильтрованного ада в тапочках. Тишину разорвал не колокол, а дуэт Агнии и Петра, которые носились по крошечной гостиной, словно два вихря, отчаянно колотя половниками по медным тазам. Грохот был таким, будто все доспехи, что были внутри замка, мгновенно ожили и сошлись в битве именно в подземельях Слизерина. Звук не просто будил — он вгрызался в сознание, выдирая из объятий Дремы с корнем. — ПОДЪЁМ, ЧЕРТИ ПОГАНЫЕ! СОЛНЦЕ УЖЕ ЗАПИСАЛОСЬ НА ТРЕНИРОВКУ БЕЗ ВАС И ШПАНДОРИТ МНЕ ЗА ПРОСТОЙ! — ревел Пётр, и его бас, низкий и раскатистый, как гром над тайгой, сотрясал каменные стены, заставляя дребезжать стёкла в рамах. Над этим безумием, под самым потолком, кружил ворон Яр. Он не каркал, а орал — пронзительно, истерично, с такими модуляциями, словно его резали, а он при этом ещё и комментировал процесс на трёх мёртвых языках. Агния в самом эпицентре этого шума выглядела сияющей и абсолютно счастливой. Её рыжие волосы, собранные в тугой «конский хвост», вздрагивали с каждым ударом по тазу. На лице — выражение воинственной радости. Они с Петром были уже в полной боевой готовности: спортивные штаны, потертые футболки, сверху олимпийки ярко-красного цвета с огромной золотистой эмблемой Дома Ярила на спине. Под гербом у каждого были аккуратно вышиты имена и фамилии, будто они были не студентами, а элитным спецназом, готовящимся к высадке в тыл врага. — Да мы встали, встали, прекратите орать, идиоты! В черепушки играете, или что? — Дверь одной из комнат с грохотом распахнулась и ударилась о стену, оставив в древней штукатурке новую, идеальной формы вмятину. На пороге стоял Васька, высокий и худой, с волосами цвета соломы, торчащими в стиле «только что ударило током», и лицом, выражавшим глубочайшую экзистенциальную скорбь о несбывшихся мечтах. За его спиной, как скорбные тени, маячили Фома и Иван. Фома пытался натянуть футболку наизнанку, а Иван просто стоял, прислонившись к косяку, с закрытыми глазами, будто надеясь, что это сон, и стоит ему открыть их — увидит родную койку в общежитии на берегу Байкала. — Гребаная утренняя тренировка, — проскрежетал Васька голосом, в котором скрипел несмазанный механизм. — Чтоб ей пусто было. Я ещё во сне пироги с вишней ел… Бабушка пекла… — А я с медведем за малину дрался, — буркнул Иван, не открывая глаз. — Он выиграл. К сожалению. Они, как зомби, поплелись в конец коридора, к двери ванной, из-за которой уже доносились крики, плеск воды и один громкий вопль «Кто израсходовал всю горячую воду?!» — там вовсю шла битва не на жизнь, а за раковину и последний кусок мыла. Через пару минут из соседней комнаты вынырнули Велена и Мария. Выглядели они так, будто не спали, а всю ночь участвовали в турнире по боям подушками, заполненными камнями. Их волосы представляли собой эпическое сооружение из спутанных кос, непослушных прядей и одной странной заколки в виде лягушки, которая, казалось, сама пыталась сбежать. В руках они сжимали маленькие косметички, как последний оплот цивилизации и личной гигиены в этом утреннем апокалипсисе. — Кто взял мой гель для умывания? — спросила Машка голосом, полным трагического, ледяного спокойствия, за которым явно скрывалась готовность к тотальному крестовому походу. — Мой гель с запахом розмарина и лаванды? Я его в руках держала пять секунд назад. Он испарился в атмосфере коллективного идиотизма? — Его Яр утащил, — без единой эмоции сообщила Велена, указывая пальцем на ворона, который сейчас гордо восседал на люстре с синим флакончиком в клюве, начисто отвинтив крышечку. — Думаю, он строит гнездо из блестящего и хорошо пахнущего. Иди отбирай. Только осторожно, а то он сегодня особенно вдохновлён, как и его хозяйка. Постепенно коридор наполнялся жизнью, похожей на ожившую картину Босха. Кто-то выходил уже полностью собранным, подтянутым, с блеском в глазах аскета, познавшего дзен через подъём в пять утра, — таких были единицы, и все они подозрительно походили на Петра. Кто-то буквально выползал, цепляясь за плечи более бодрых товарищей. Раздавалось недовольное бормотание, вздохи, проклятия на русском, украинском, белорусском и бог весть каких еще языках, от которых даже воздух, казалось, слегка искривился. В воздухе висела густая, почти осязаемая смесь запахов: мятной зубной пасты, довольно приятного мужского одеколона «Виски», травяного чая и… жареного бекона? Откуда в подземельях бекон? Яр, чувствуя себя главным дирижёром этого какофонического оркестра, носился под потолком, выхватывая у полусонных студентов носки, расчёски, один раз даже попытался утащить оставленный без присмотра увесистый том «Теории магических полей», но свалился под тяжестью, устроив небольшой бумажный взрыв. От него отмахивались, ему угрожали расправой, за ним бегали, пытаясь вернуть своё добро. Самые ловкие и уже проснувшиеся кидали в него свёрнутыми в тугой комок носками, но ворон ловко уворачивался, издевательски каркая и делая в воздухе виражи, достойные истребителя. И вот что поражало больше всего: хаос этот, несмотря на кажущуюся абсолютную анархию, имел свою внутреннюю, железную логику и структуру. Те, кому удалось встать и одеться первыми, уже образовали две функциональные группы у импровизированной «стойки» из сдвинутых столов в гостиной. Группа первая, «Чаёвники»: Федя, у которого от вчерашнего чайного трипа, казалось, не осталось и следа, с сосредоточенным видом алхимика, творящего философский камень, колдовал над огромным, принесённым бог весть откуда, медным самоваром, блестящим как зеркало. Он что-то нашёптывал углям, и вода закипала почти мгновенно, издавая мелодичный, успокаивающий гул, похожий на песню далёкого паровоза. Рядом стояли берестяные туески и глиняные банки с засушенными травами — мята, чабрец, иван-чай, зверобой, душица. Кружки и гранёные стаканы с дымящимся, тёмным, невероятно ароматным напитком передавались по цепочке тем, кто ещё не мог открыть глаза, действуя как волшебное зелье пробуждения. Группа вторая, «Провиантры»: За соседним столом Машка и ещё одна девушка, Лера, с военной эффективностью и скоростью армейских поваров нарезали чёрный хлеб, сыр и копчёную колбасу, явно припасённые с вечера с помощью обмана и потайных карманов в чемоданах. Бутерброды толщиной в два пальца летели в руки голодающим студентам. Вопрос о том, как всё это просочилось мимо бдительных глаз директоров, не задавал никто. Это считалось священной тайной, частью общей магии выживания и предметом студенческой гордости. Особой беготни не было — была организованная, шумная сборка. Как на военном плацу перед марш-броском в условиях тотального цейтнота. Агния и Пётр стояли у арки, ведущей в общую гостиную Слизерина, и координировали действия. Пётр, скрестив руки на груди, ледяным, всевидящим взглядом заставлял застрявших в коридоре ускориться, будто гипнотизируя их. Агния же, с большим серебряным секундомером в руке, то и дело выкрикивала, как тренер на последних сборах: — Ваня, шнурки! Через сорок секунд выход! Вела, волосы убрать в хвост, на тренировке распустятся и ты их потом никогда не расчешешь! Она была одновременно дирижёром, старшиной и заботливой, но беспощадно строгой старшей сестрой. И вот тут, в проёме арки, ведущей в гостиную Слизерина, начали появляться первые свидетельства глубокого культурного шока. Сначала это были просто тени за дверям спален, приоткрытых на щелочку. Потом — бледные, не выспавшиеся лица, выглядывающие с выражением чистого, немого ужаса, как будто наблюдающие за высадкой инопланетян в их уютную, упорядоченную реальность. Слизеринцы, привыкшие к тому, что утро начинается с тихого, мелодичного звонка и размеренного, почти беззвучного одевания в идеально выглаженные мантии, наблюдали за происходящим, застыв в различных стадиях утреннего ритуала. Один из них, первокурсник, замер с зубной щёткой во рту и расширенными от ужаса глазами, уставившись на Федю, который, задумчиво помешивая чай в самоваре палочкой корицы, одновременно пытался поймать ртом летящий в него бутерброд — и поймал, не пролив ни капли чая. Джемма Фарли, обычно невозмутимая, стояла, опёршись о косяк, с изящной фарфоровой чашкой чёрного чая в руке, и её лицо было каменной маской, но в глазах читалось глубокое, почти научное изумление. Она видела, как Иван, на ходу завязывая шнурки, споткнулся, кувыркнулся через плечо с грацией падающего медведя, встал, не прервав движения, и, поймав на лету свою кружку из рук Леры, побежал дальше, как ни в чём не бывало. Блэйз Забини и Теодор Нотт вышли из своей комнаты, полностью одетые и готовые к новому дню, но с такими лицами, будто стали свидетелями сложного магического ритуала древних культов, смысла которого не понимали, но красота и жестокость которого их завораживала. — Это… это у них каждый день так? — тихо, с придыханием спросил Теодор, наблюдая, как Агния, щёлкнув пальцами, заставила разлетевшиеся от внезапного порыва сквозняка бумажки собраться в аккуратную стопку и самолично впрыгнули в мусорную корзину. — Я начинаю думать, дорогой Нотт, — философски ответил Блэйз, пряча неподдельную улыбку в уголке рта, — что вчерашний вечер с левитирующим «философом» был не исключением, а, скорее, мягким и вводным прологом к эпической поэме под названием «Хаос». Драко Малфой появился последним. Он был безупречен, как всегда: мантия без единой случайной складки лежала на плечах тяжёлым чёрным шелком, волосы были уложены с геометрической точностью. Он замер на пороге их общего пространства, и его взгляд, холодный и оценивающий, скользнул по суматохе, как луч прожектора по полю боя. Он увидел, как Пётр, не повышая голоса, одним лишь взглядом и едва заметным движением брови заставил двух спорщиков, деливших последний бутерброд с колбасой, мгновенно замолчать и мирно разойтись, словно их коснулся морок. Увидел, как Агния, заметив его, подмигнула и вернулась к ворчанию на одноклассников. На его безупречном лице не дрогнул ни один мускул, но пальцы, державшие учебник, слегка побелели. — ПЯТЬ МИНУТ! БЫСТРЕЕ! — рявкнул Пётр, и его голос, подобный удару гигантского барабана, заставил вздрогнуть даже некоторых слизеринцев, отчего у одного выпала из рук щётка для волос. — Все у выхода! Фадей Олегович ждёт, и его терпение тоньше весеннего льда! Кто опоздает — будет бегать вокруг озера с моим личным грифоном на плечах, а тот сегодня с утра не завтракал и сильно зол! Этот аргумент сработал безотказно, как щелчок выключателя. Хаос мгновенно кристаллизовался в организованную, шумную колонну. Чай был допит залпом, бутерброды доедены на ходу, шнурки завязаны намертво. С грохотом, похожим на артиллерийский залп, захлопнулись последние двери. Агния бросила последний оценивающий взгляд на своё «стадо» — теперь это была уже не разношёрстная толпа сонных археоптериксов, а группа собранных, сосредоточенных, слегка взъерошенных, но готовых к бою ребят, в чьих глазах, наконец, загорелся азарт предстоящей схватки с собственным телом и морозным утром. Она кивнула Петру, и в этом кивке было полное взаимопонимание. — Всё. Погнали. И они двинулись — не строем, но и не толпой — плотным, быстрым потоком через гостиную Слизерина к выходу, оставив за собой гулкую тишину, стойкий запах чабреца, полыни и жареной колбасы, и группу британских студентов, которые ещё долго стояли, как остолбеневшие статуи, пытаясь осмыслить только что увиденное. Для них утро, по сути, только началось. А для ярильцев первый акт ежедневного представления под названием «Утренние сборы» был успешно завершён.

***

Они двигались по спящим, окутанным синеватой мглой коридорам Хогвартса нестройным, но быстрым, лёгким бегом. Громкий, дробный топот двадцати пар кроссовок и сапог будил ворчливых рыцарей и дам в портретах, которые, протирая заспанные глаза, сыпали проклятиями им вслед. — Ещё ночь! Куда черти понеслись? В дыру в полу? — Привидения, вставайте, враги на замок идут! — кто-то из задних рядов, явно Васька, крикнул нарочито паническим шёпотом в пустой, тёмный коридор. Несколько бледных, полупрозрачных духов действительно вынырнули из стен с испуганными и недовольными лицами, увидев несущуюся на них живую, дышащую, горячую лавину, и с писком, похожим на скрип несмазанной двери, растворились обратно в камне. Гул голосов, сдержанный смех, отрывистые команды Петра и Агнии, — «Ровнее!», «Дыши!», «Не отставать!», — гулким эхом отдавались от каменных сводов, наполняя первозданную утреннюю тишину непривычной, дикой, пульсирующей жизнью. Через массивную дубовую боковую дверь, которую Агния открыла лёгким толчком плеча, они вывалились на холодный, колючий, туманный воздух внутреннего двора. Мороз сразу ухватился за щёки и заставил выдохнуть густые клубы пара. Здесь, на расчищенной от снега площадке, их уже ждали. Дурмстрангцы. Болгары и другие ученики Дурмстранга, человек пятнадцать, уже вовсю занимались чёткой, выверенной до миллиметра, синхронной разминкой под тихие, отрывистые, как удары метронома, команды Виктора Крама. Не было ни лишнего звука, ни смеха, ни слова — только сдержанное, ритмичное дыхание, чёткие, экономичные движения и сосредоточенные, суровые лица, обращённые внутрь себя. Контраст был разительным, почти физически ощутимым: с одной стороны — тихая, холодная машина, с другой — шумный, дымящийся костёр. — Доброе утро! — Агния, не сбавляя шага, бодро и громко махнула рукой в сторону Крама, продолжая вести свою группу дальше, к противоположному концу двора, где под сенью высокой, голой стены, поросшей древним плющом, их уже ждал Фадей Олегович. Директор Колдовстворца стоял, заложив руки за спину, неподвижный, как скала, и его острый взгляд был прикован к большим серебряным карманным часам в его ладони. Когда двадцать студентов, запыхавшиеся, с румянцем на щеках, но собранные и выровнявшие дыхание, выстроились перед ним в неровную, но узнаваемую шеренгу, длинная секундная стрелка как раз завершила свой ход, совпав с риской. Фадей Олегович поднял глаза. На его суровом, бородатом лице, освещённом косыми лучами восхода, промелькнула быстрая, почти невидимая усмешка — одобрение старого волка молодым. — Минута в минуту, — произнёс он, и его низкий, спокойный голос, не нуждавшийся в усилении, прозвучал громче любого крика, заставив последние шёпоты и перешёптывания замолкнуть. — Молодцы. Не подвели. Не опозорили. Начнём с переклички. По голосам видно, кто проснулся, а кто ещё душу на потолке оставил. Его взгляд, острый и всевидящий, как у беркута, скользнул по шеренге. Студенты инстинктивно выпрямились, сбросив последние остатки утренней расхлябанности. Теперь они были не шумной компанией, а отрядом. — Велесова! — Здесь! — голос Агнии, чистый и звонкий, разрезал морозный воздух. — Петров! — Здесь! — ответ Петра был короче, твёрже, как удар молота о наковальню. — Самойлова! — Здесь! — отозвалась Велена, и её голос звучал уже уверенно. — Фомин! — Фома, стоявший чуть криво, мгновенно вытянулся в струнку, будто по нему ударили током. — Здесь, Фадей Олегович! — выпалил он, и в его тоне прозвучала лёгкая паника, всегда присутствующая у студента перед строгим директором. Перекличка прозвучала чётко, без заминок и шуток. Из угла двора, где, как тени, двигались дурмстрангцы, Виктор Крам на секунду отвлёкся от своих и кивнул Фадею Олеговичу, одобрительно скользнув взглядом по быстро организовавшейся группе. У них самих дисциплина была иной — тихой, внушённой годами строгой иерархии и почти воинским уставом. А здесь, у русских, был живой, шумный, добровольный порядок, рождённый не страхом, а взаимным уважением, волей и привычкой быть заодно. — Отлично, — заключил директор, с щелчком закрыв крышку часов. — Все в сборе. Напоминаю правила сегодняшней работы на чужой, незнакомой земле. Контроль. Точность. Взаимостраховка. Мы здесь не просто гости, залетевшие на огненной птице. Мы — лицо, дух и кулак Колдовстворца. Покажите это достойно. Начнём с базового потока, настраиваем дыхание на ритм этого места. Круги по двору. Велесова, Петров — задайте темп. По моей команде… Пошли. Агния и Пётр, стоявшие в начале, синхронно кивнули и первыми рванули вперёд, легко, почти бесшумно, их стопы лишь шуршали по утоптанному снегу. За ними, как одно целое, единым организмом, двинулась вся группа. Их бег был уже не утренней гонкой по коридорам, а ровным, экономичным, мощным движением тренированных волшебников-бойцов, привыкших к долгой, изматывающей работе. Шум сменился ритмичным, упругим топотом двадцати пар ног и ровным, парящим в такт дыханием, вырывавшимся клубами пара. Фадей Олегович наблюдал, не двигаясь с места. Его глаза, прищуренные от низкого солнца, внимательно следили за каждым бегущим. Он видел, как на втором круге у одного из парней, Семёна, слегка сбилось дыхание, и Агния, не замедляя бега, пробежала рядом, жестом руки скорректировала его ритм и что-то коротко сказала, от чего тот кивнул и выправился. Видел, как Пётр незаметно, почти не меняя траектории, поддержал за локоть споткнувшуюся о скрытый льдом камень Лену из третьего курса. Они работали как единый, саморегулирующийся организм. Шумные, прямолинейные, иногда безумные — но в деле, когда того требовала ситуация, абсолютно надёжные и чуткие друг к другу. С противоположной стороны двора, из тени аркады, на них смотрел Игорь Каркаров. Его бледное, невыразительное лицо оставалось маской, но в холодных, как озёрная глубина, глазах читалось напряжённое, оценивающее внимание. Эти русские из Колдовстворца были непредсказуемым элементом, дикой картой в уже сложившейся игре. Но в их показной, шумной непредсказуемости, как понимал Каркаров, скрывалась железная внутренняя дисциплина и сила, которую глупо было игнорировать, а умно — попытаться понять, а может, и использовать. А у высокого, узкого окна на втором этаже, запотевшего от дыхания, стояли, прижавшись лбами к холодному стеклу, Блэйз Забини и Теодор Нотт, случайно проснувшиеся пораньше от невероятного гама. — И они так… каждое утро? — пробормотал Теодор, наблюдая, как двадцать человек бегут идеальным, расширяющимся и сужающимся кругом в розовеющем от зари морозном тумане, их движения полны целеустремлённой грации. — Похоже на то, — ответил Блэйз, и в его голосе звучало что-то среднее между священным ужасом и неподдельным восхищением. — Они либо гениальные безумцы, либо просто сумасшедшие. Но, знаешь, я склоняюсь к мысли, что это синонимы. Или и то, и другое одновременно в убийственной дозе. Внизу, пробегая мимо, Агния поймала их взгляды в окне и, не сбивая дыхания, широко и вызывающе улыбнулась, помахав ручкой. Яр, круживший высоко в небе, словно высматривая добычу или просто наслаждаясь свободой, отозвался протяжным, насмешливым карканьем, будто смеясь над всей этой серьёзностью. День в Хогвартсе начинался по-настоящему. И начинался он с того, что два разных, непохожих мира, каждый по-своему дисциплинированный, сильный и гордый, выходили на одну площадку под холодным небом Шотландии. Игра, под названием Турнир и не только, только начиналась. И становилось ясно, что правила этой игры уже никогда не будут прежними. После пробежки, когда лёгкие горели чистым морозным огнём, а кровь звенела в жилах, наступил этап осознанного успокоения. Агния провела ладонью над небольшой поляной у стены замка. От её пальцев побежала волна не жара, а концентрированного тепла, которое не плавило снег, а заставляло его тихо, послушно оседать и уплотняться, превращаясь в ровную, слегка прохладную площадку. Не было вспышек или пара — лишь лёгкое марево над землёй и запах тающего снега, смешанный с ароматом влажной земли и камня. — На растяжку! Девчонки собраться слева, мужики — справа! — скомандовала Агния, уже сбрасывая олимпийку. — И без дураков! Разделившись, они приступили к работе. Мария, высокая и гибкая, с лицом балетного педагога из кошмаров, взялась за девушек. Её растяжка была не просто набором упражнений — это был ритуал, медленный, осознанный, местами болезненный диалог с собственным телом. Она поправляла каждую линию, каждый угол, её тихий, настойчивый голос звучал как заклинание: «Чувствуй мышцу, не рви её, дыши в зажим… Представь, что ты ива у ручья, ветер гнёт, но корень крепок… Велена, пятку не отрывай, ты же не кенгуру, чтобы прыгать…» С другой стороны поляны царила иная атмосфера. Василий, ответственный за физподготовку парней, с добродушной, но не знающей пощады улыбкой ставил их на силовые упражнения. Отжимания, приседания, упражнения с собственным весом. Здесь тоже звучали команды, но иного рода, перемежающиеся стоном, сопением и короткими, отрывистыми шутками. — Ваня, не клади жопу на снег, ты не тюлень на залежке! — гремел Василий. — Семён, если ещё раз увижу, что ты извиваешься, как угорь на сковородке, будешь приседать с Федей на плечах! А Федя у нас сегодня объелся каши! Но даже в этом напряжении голоса не затихали полностью. Слышались одобрительные крики, когда кто-то брал свою норму, шутливые подначки, иногда — дружеский спор о технике, который мгновенно переходил в показательный «выпендрёж»: Иван вдруг начал отжиматься на одной руке, а Фома, в ответ, с лёгкостью гимнаста сделал серию выходов силой на низкой ветке старого дуба, торчащей из стены. Это был их язык — соревновательный, братский, полный вызова и поддержки одновременно. Третий этап начался по свистку Фадея Олеговича. Директор разделил всех на пары, и начались спарринги. Но не те дуэли, что практиковались в Хогвартсе. Здесь не было палочек, не летели разноцветные искры. Это была рукопашная схватка с элементами магического уворачивания и силового контроля. Безопасная, с отработкой приёмов, но от этого не менее жёсткая и реальная. Пары сошлись в центре площадки. Движения были резкими, точными, экономичными. Блоки, захваты, подсечки, быстрые перемещения. Магия использовалась не для атаки, а для усиления — чтобы чуть сильнее оттолкнуться от земли, чтобы на мгновение сделать шаг скользким для противника, чтобы погасить силу удала в последний момент. Слышался глухой стук ладоней по предплечьям, шуршание одежды, прерывистое дыхание и короткие, деловые команды партнёров друг другу: «Локоть выше!», «Вращай!», «Чувствуй мой центр!». Агния в паре с Петром была похожа на схватку двух стихий — огня и камня. Её атаки были быстрыми, жгучими, с хлёсткими выпадами, он же встречал их спокойной, непробиваемой обороной, превращая ярость в контролируемый поток. С противоположного конца двора доносился иной звук — ритмичный, глухой стук дерева о дерево. Дурмстрангцы под командованием Каркарова отрабатывали упражнения с тяжёлыми дубовыми посохами. Их движения были не столь разнообразны, но невероятно выверены, мощны и монолитны. Каждый удар, каждый блок, каждый разворот — часть единого, грозного целого. Это была не индивидуальная техника, а часть боевого построения. Виктор Крам, двигаясь между рядами, тихим голосом поправлял стойку, угол атаки. Его собственные движения, когда он на секунду взял посох, чтобы показать приём, были пугающе быстры и точны, как удар молнии. Два полюса. Два вида силы. Два подхода к одному — к готовности встретить опасность. И в центре этого поля, наблюдая за обоими, стоял Фадей Олегович. Его взгляд метался от шумных, динамичных пар русских студентов к суровой, безмолвной дисциплине дурмстрангцев. В его глазах не было осуждения или предпочтения. Было понимание. Понимание того, что Турнир сведёт эти два вида силы вместе. И тогда будет видно, чей путь окажется вернее. — Отлично, всем собраться в центре, — Фаддей Олегович громко хлопнул в ладоши, останавливая тренировку. Студенты, раскрасневшиеся с тяжелым дыханием, собрались в шеренгу. — Я договорился с директором Дамблдором по поводу тренировочных полетов на грифнах, — вся усталость студентов мигом сменилась ярким, радостным ликованием, таким громким, что закладывало уши. — Да-да, я знаю, что вы очень любите полеты. Конечно, здесь нет той площадки к которой вы привыкли, что обидно. — Не то слово! — с театральным вздохом согласился Семен. — Поэтому я попрошу магов стихий остаться на земле и создавать препятствия тем, кто будет практиковаться в воздухе. Сделаем из одной тренировки сразу две: практику полетов и связи с грифонами и контроль магических сил. В воздух поднимутся все, по очереди проходите полосу и сразу же садитесь на землю! Никаких виражей и трюков, вы не дома! Никакого своеволия. — И пусть директор говорил строго, но в его глазах блестели смешинки. Он слишком знал своих студентов и был убежден, что они все равно будут действовать по своему. — Поняли! — хор голосов заставил директора улыбнуться. Агния, Семен, Велена и Ольга вышли из строя и занялись своей работой. Велена, как маг жизни и самой природы, дарованной ей родом Самодив, села на землю в позу лотоса и закрыла глаза. Ее каштановые волосы, собранные в косу, распустились сами по себе и приобрели странный, зеленоватый оттенок и поднялись от магии, что закружила вокруг. На ее кончиках пальцев заискрились разряды желтого, зеленого и оранжевого оттенков. Они падали на землю и на том месте сразу вырастали цветы, а буквально через секунду эти цветы оторвались от земли и взмыли в воздух на пятьдесят метров и словно взорвались, создавая из разноцветной пыльцы иллюзию враждебных существ. — Готова, — не открывая глаз, объявила Велена. Ольга кивнула и скинула на землю свою олимпийку, оставшись в тонкой футболке. Глубоко вздохнув, она сконцентрировалась на своей магии. Перстень на большом пальце девушки засветился мягким светом, когда она начала делать пассы. Первые секунды ничего не происходило, но потом стало понятно — Ольга собирает вокруг себя воздушные потоки. Это было сложно, поскольку воздух в Британии был другим, острым и холодным, не привыкшим к подчинению и работать с ним было очень тяжело. Но тем не менее через минуту снег в метре от Ольги начал двигаться. Сначала едва заметно, но с каждой секундой ветер крепчал, превращаясь в мощный поток, который шумел и закручивался в настоящий ураган. И, стоило Ольге рвануть руками вверх, как снежный буран взмыл в воздух, образуя настоящую метель, в которой спрятались иллюзорные существа Велены. — Буран готов, — Ольга перевела взгляд на Агнию и та кивнула. — Разойдитесь, — Агния сняла свою олимпийку, откинув её в сугроб с небрежной грацией. Студенты Колдовстворца, уже знакомые с магией Велесовой, послушно, но с горящими глазами разошлись на безопасное расстояние, образовав живое кольцо. Лишь когда никого рядом не осталось, Агния принялась за работу. Отойдя от подруг на десяток шагов, она начала растирать ладони, будто согревая их перед решающим броском. Перстень на безымянном пальце мгновенно откликнулся, вспыхнув изнутри ярким, живым огнём, будто в нём проснулось крошечное солнце. Её рыжие волосы, ещё не убранные в хвост, вдруг вспыхнули мягким сиянием, и во все стороны посыпались искры — не обжигающие, а похожие на искры от костра, которые взрывались в морозном воздухе с тихим потрескиванием, оставляя запах грозы и смолы. Сделав глубокий, медленный вдох, она поднесла ладони к лицу и выдохнула — не пар, а струю раскалённого воздуха, в которой между её ладонями родился и завис яркий, сжимающий пространство вокруг себя, шар огня. Он был не просто горячим — он казался живым, пульсирующим сгустком чистой энергии. По толпе русских студентов пронёсся сдержанный гул восхищения и одобрительные хлопки. Но стоило Фадею Олеговичу бросить на них ледяной, предупреждающий взгляд, как голоса стихли, превратившись в напряжённое молчание. За магами огня всегда наблюдать было и страшно, и завораживающе. Одно неверное движение, потеря концентрации — и стихия могла вырваться на свободу с непредсказуемыми последствиями. Оставив шар висеть в воздухе, Агния закрыла глаза, её лицо стало маской предельного сосредоточения. Она хлопнула в ладоши — резко, как выстрел, — а затем медленно, с почти балетной плавностью, развела руки в стороны. Шар огня, повинуясь её воле, начал сопротивляться, шипеть и выгибаться, но неумолимо растягивался. Сначала в колечко, потом в обруч, с каждой секундой увеличивая диаметр, пока не разросся до огромного круга, в который мог бы пролететь грифон с расправленными крыльями. Огненный обруч висел в воздухе, излучая волны жара, от которых снег вокруг Агнии превратился в лужицы, а потом и вовсе испарился, обнажив тёмную землю. Вздохнув, она открыла глаза — они горели тем же огнём, что и перстень, — и щёлкнула пальцами. Обруч дрогнул и разделился на десяток таких же, но меньшего размера, которые по мановению её руки взмыли вверх, выстроившись в причудливую, пляшущую в воздухе полосу препятствий — огненный туннель, ведущий в небо. — Готова, — просто сказала Агния, её голос был немного хрипловат от напряжения. Она продолжала контролировать магию почти неуловимыми движениями пальцев, которые горели ярким румянцем. — Какие вы долгие, — Фома, стоявший чуть в стороне, размял шею с громким хрустом и, без каких-либо предварительных приготовлений, резко присел на одно колено, сжал кулак и что есть силы ударил им по земле. Удар был не физический, а магический — от его костяшек в мерзлую почву ушла сокрушительная волна силы. Земля содрогнулась, и с глухим, рокочущим звуком из-под снега взмыли в воздух десятки крупных, неровных каменных глыб, вырванных с корнем. Они закружились вокруг Фомы, повинуясь круговым движениям его рук, образуя смертоносный, медленный каменный вихрь. — Постараюсь сбить как можно больше, так что осторожнее на виражах, девчонки, — крикнул он, и в его голосе звучал привычный озорной вызов. В небе творилось немыслимое. Полоса препятствий была готова. Внизу — вздыбленная метель Ольги, в которой мелькали и исчезали цветочные иллюзии Велены, принимающие облик то гигантских ос, то хлёстких лиан, то внезапных сгустков тумана. Выше — пляшущие огненные обручи Агнии, от жара которых дрожал воздух. И по бокам, на уровне вершин ближайших елей, носился каменный рой Фомы, готовый в любой момент ринуться на пересекающего траекторию. — Первая пара, на вылет! — скомандовал Фадей Олегович, и его голос, усиленный магией, прозвучал над всем двором. Со стороны Запретного леса, откуда доносилось довольное урчание, раздался мощный взмах крыльев. В небо, срывая с ветвей деревьев иней, взмыли два грифона. На спине одного из них, гнедого исполина с орлиным клювом, сидел Пётр. Его лицо было спокойно и сосредоточено, поза — расслабленно-готовой. Он не держался за уздечку — её не было. Он просто сидел, слившись с ритмом могучего тела под ним, словно был его частью. Грифоны, увидев препятствия, издали нечто среднее между рыком и птичьим свистом, в котором явно звучало удовольствие. Для них это была не тренировка, а любимая игра. Они вошли в метель первыми. Снежная стена поглотила их. Наземные наблюдатели видели лишь смутные тени, мелькающие в белой пелене, слышали свист ветра и довольные вопли Ольги, усиливавшей поток. Вдруг из метели вынырнул Петровский грифон, но не в горизонтальном полёте, а практически вертикально, совершив свечку, чтобы избежать внезапно возникшей перед ним иллюзии огромного паутинного клубка. Второй грифон проскочил под ним, ловко сделав бочку. Далее — огненный туннель. Грифоны не стали замедлять ход. Слишком долго они не летали. Они ринулись в кольца, и тут зрители замерли. Казалось, вот-вот перья вспыхнут. Но всадники что-то певуче крикнули своим питомцам, и те, проносясь сквозь огненные обручи, на мгновение обволакивались тончайшим сияющим щитом — невидимым куполом отталкивающего заклятья. Огонь лизал щит, отскакивал, но не причинял вреда. Это был танец на грани — красиво, смертельно опасно и невероятно профессионально. И тут в игру вступил Фома. Его каменные глыбы, словно живые, ринулись на грифонов со свистом. Но те были готовы. Петровский грифон вдруг сложил крылья и камнем ушёл вниз, пропустив камень над собой, затем резко взмыл, попав под следующий обруч. Его напарник, наоборот, сделал резкий вираж вбок, почти по касательной обойдя две глыбы, и, ловко сманеврировав, проскочил между огнём и камнем с сантиметровым зазором. Это была не просто акробатика — это была сверхъестественная синхронность зверя и всадника, доведённая до инстинкта. Реакция дурмстрангцев была красноречивее любых слов. Их стройный ряд у стены замер. Суровые, сосредоточенные лица выражали сначала недоумение, затем — пристальный, аналитический интерес, и, наконец, — сдержанное, но неподдельное уважение. Виктор Крам, скрестив руки, не сводил глаз с неба. Его губы были плотно сжаты, но в глазах горел тот же огонь, что и во время сложнейшего матча по квиддичу. Он что-то коротко, отрывисто сказал своему соседу, и тот, высокий черноволосый дурмстрангец, кивнул, ни на секунду не отрывая взгляда от грифона, выписывающего мёртвую петлю вокруг каменной глыбы. Они, мастера дисциплины и силы, видели перед собой иную философию: не подавление стихии, а партнёрство с ней, доверие, граничащее с безумием, и фантастическую импровизацию. Это заставляло пересматривать многие устои. Хогвартс проснулся окончательно. На многих окнах, особенно выходящих во внутренний двор, стали появляться лица. Сначала сонные и недоумевающие, потом — ошалевшие от восторга. У главного входа собралась кучка студентов, вышедших пораньше. Среди них были Гарри, Рон и Гермиона, накинувшие плащи на ночные рубашки. — Святая корова… — прошептал Рон, задрав голову. Его рот был открыт. — Они же… они же там с ума сходят! Это же верная смерть! — Напротив, — голос Гермионы дрожал от возбуждения и попытки всё анализировать. — Смотри на синхронизацию! Всадник и грифон действуют как единый нервный контур! И магия стихий… она не просто создаёт помехи, она живая, её постоянно корректируют! Велена меняет иллюзии в реальном времени, смотри! Это невероятный уровень контроля! Гарри молчал. Он смотрел на Агнию, стоявшую в центре бури, с поднятыми руками, её лицо было искажено гримасой концентрации, волосы светились, как раскалённые угли. Он видел не просто девушку, а центр бури, полководца, ведущего в бой самую опасную из стихий. Ему вспомнился первый курс, первая встреча с Темным Лордом, когда он заставил гореть целую комнату… И он понял, что у этих русских свой, совершенно иной подход к опасности. Они не бегут от неё и не любят её мощью. Они играют с ней. И от этой мысли стало одновременно страшно и невероятно интересно. У окон Слизерина тоже толпились. Блэйз Забини присвистнул, наблюдая, как один из грифонов, чтобы избежать столкновения с камнем, в последний момент перевернулся на спину и пронёсся так несколько метров, прежде чем выправиться. — Нотт, — сказал он, не отводя глаз. — Я передумываю. Это не просто хаос. Это… высшая математика хаоса. И они в ней гении. Теодор молча кивнул. Даже Драко Малфой, стоявший поодаль с презрительно поджатыми губами, не мог оторвать взгляда от огненных колец. В его глазах боролись отторжение и магический голод — желание понять, как это работает. Преподаватели не остались в стороне. На одном из балконов высоко в стене замка, закутавшись в тёплый плед, стоял Альбус Дамблдор. Его глаза за полулунными очками искрились самым живым, детским любопытством и глубокой мудростью. Он следил не столько за полётами, сколько за магическими потоками, которые переплетались на площадке, и время от времени одобрительно покачивал головой. Из двери в башню астрономии высунулась миниатюрная, но невероятно энергичная фигура мадам Трюк. Она что-то быстро записывала в маленький блокнотик, явно оценивая технику полёта и манёвры. Профессор МакГонагалл наблюдала из окна своего кабинета. Её лицо было непроницаемо, но пальцы, барабанившие по подоконнику, выдавали внутреннее напряжение и профессиональный интерес. «Безумцы, — думала она. — Абсолютные, безрассудные безумцы. Но, клянусь мехом… какие же талантливые». Даже Северус Снейп, появившийся на мгновение в тёмном проёме двери, ведущей в огороды, замер. Его чёрные глаза сузились, анализируя магические диссонансы и контроль над стихиями. «Примитивно, — хотел было подумать он. — Шумно и показушно». Но он не мог отрицать чудовищную силу воли, требуемую для такого контроля, и внутренне, очень внутренне, был впечатлён. Хотя на лице, конечно, осталась лишь привычная гримаса брезгливости. А у края леса, размахивая огромной ручищей и чуть не подпрыгивая от восторга, стоял Хагрид. Он вытирал слезу умиления клетчатым платком. — Красотища-то какая! — всхлипывал он. — Грифоны-то какие, душеньки! И летают как… как сами знаете кто! Лучше и не придумаешь! Молодцы, детки, молодцы! Очередь за парой следовала за парой. Каждый пролёт был уникальным: кто-то предпочитал скорость и резкость, кто-то — невероятную плавность и точность. Девушка на небольшом, вертком грифоне проскочила через всё, почти не меняя траектории, лишь чуть-чуть покачиваясь, уворачиваясь от всего с провидческой точностью. Другой парень, наоборот, заставил своего исполина проделать такой сложный путь между препятствиями, что у зрителей закружилась голова. Следующей на старт вышла Ольга. Её грифон, рыжий, как спелый апельсин, красавец с крыльями, отороченными чёрным, нервно переступал с лапы на лапу, чувствуя нетерпение хозяйки. Сама Ольга, передав контроль над воздушными потоками Алене, встала рядом, закрыв глаза, ладони раскрыты к небу. Она слушала ветер — не тот, что крутил снег в метели, а более высокие, свободные потоки. Воздух в Хогвартсе действительно был чужим, колючим, но она уже находила в нем знакомые ноты — переливчатые, как эхо далёких балтийских штормов. — Полетели, Вилли, — тихо сказала она, касаясь его бока. Её взлёт был не взрывным, а стремительно-плавным. Грифон оттолкнулся, и тут же Ольга включилась в работу. Она не боролась с воздухом — она приглашала его на танец. Её полёт был полной противоположностью яростному напору Петра. Войдя в метель, Ольга и её грифон не стали прорываться или уворачиваться. Они растворились в ней. Грифон, повинуясь едва заметным движениям её рук, летел не по прямой, а по сложной, извилистой траектории, словно плыл в бурной реке. Он использовал порывы ветра, контролируемые Аленой, чтобы ускориться или резко сменить направление. Когда из снежной пелены вынырнула иллюзия гигантской хищной птицы, Ольга не стала уклоняться. Вместо этого она резко взмахнула рукой, и встречный вихрь, созданный ею же, разорвал иллюзию на клочья тумана ещё до того, как та приблизилась. У огненных колец Ольга показала высший пилотаж контроля. Её грифон, казалось, скользил по самому краю пламени, перья едва не касаясь раскалённого обода. А сама Ольга, стоя на стременах, проводила руками вдоль потоков воздуха, и те, повинуясь ей, слегка отклоняли огненные языки, создавая для неё идеальный, безопасный коридор. Это был не пролёт сквозь препятствие, а его точечная деформация силой воли и родной стихии. А вот с камнями Фомы пришлось сложнее. Фома, видя её воздушную грацию, решил подложить свинью. Он запустил не просто глыбы, а гравийную тучу — сотни мелких, острых осколков камня, летящих веером. Уворачиваться было бесполезно. Ольга на мгновение сконцентрировалась, её лицо стало строгим. Она хлопнула в ладоши перед собой, и перед грифоном возникла невидимая, но ощутимая воздушная линза, преломляющая пространство. Пролетая сквозь неё, град камней отклонился в стороны, обтекая всадницу и грифона, как вода обтекает нос корабля. Они вышли из облака осколков без единой царапины. Приземлилась Ольга так же изящно, как и взлетела. Её грифон коснулся земли почти бесшумно. Она была бледна, на лбу выступил пот, но глаза сияли удовлетворением. Дурмстрангцы, наблюдавшие за её полётом, перешёптывались. Их интерес сместился с грубой силы к технике. Виктор Крам одобрительно кивнул — он, как игрок мирового уровня, оценил экономичность и расчёт каждого движения. Следующим вызвался Фома. Его грифон, Гром, был полной противоположностью рыжему Вилли — грузный, с бронзовым отливом оперения и взглядом, в котором светился неукротимый дух. Передав эстафету с камнями Василию, Фома хлопнул Грома по могучей шее и вскочил в седло с лёгкостью, неожиданной для его коренастой фигуры. — Ну, браток, не подгадь! — И они рванули вверх. Их полёт был апофеозом дерзкой, весёлой мощи. Они не стали лавировать или хитрить. Они выбрали самую короткую траекторию и понеслись по ней, как живой таран. В метель они влетели, словно её и не было, рассекая её грудью Громило. Снег и иллюзии разлетались в стороны, не успев и мысли возникнуть о сопротивлении. Огненные кольца? Фома, широко ухмыляясь, сжал кулак, и вокруг них вспыхнул грубоватый, но невероятно прочный желтоватый щит из магии земли. Они протаранили кольца одно за другим, как пушечное ядро сквозь бумажные мишени. Пламя выло, лизало щит, но не могло прожечь — Фома подпитывал его силой, черпаемой прямо из земли под ними, даже в полёте. Но главное шоу началось на подходе к камням. Вместо того чтобы уворачиваться, Фома выбрал самый большой камень в рое и направил Громило прямо на него. — ДАВАЙ, РОДНОЙ! — заревел он. В последний момент Гром не стал уклоняться. Он с размаху ударил по глыбе грудью, обрушив на неё всю свою массу и скорость. Раздался оглушительный хруст, и камень разлетелся на сотни осколков, осыпав землю градом щебня. Фома, сидя в седле, поднял руку с поднятым большим пальцем, ликуя. Они прошли всю полосу, круша и ломая всё на своём пути, и приземлились с таким грохотом, что, казалось, замок содрогнулся. На лицах многих хогвартсцев, особенно младшекурсников, читался неподдельный восторг. Это было понятно, яростно и по-мальчишески круто. Рон Уизли, наблюдавший с Гермионой, ахнул: «Вот это ДА! Вот как надо! Настоящий мужик!». Гермиона лишь вздохнула, качая головой: «С точки зрения магической экономии — кошмар. Но с точки зрения зрелищности и демонстрации чистой силы… да, впечатляет». Даже некоторые дурмстрангцы, ценители недюжинной мощи, одобрительно закивали. В их мире тоже уважали тех, кто идёт напролом. Настала очередь Велены и все затаили дыхание. Самодива была самой слабой на их курсе в плане физической силы, а ее магия не годилась для боя, так что всем было интересно, что она покажет в данной ситуации. Она медленно открыла глаза, отпустив контроль над иллюзиями, передав их более опытному иллюхианисту, и подошла к своему грифону. Это была стройная, грациозная самка с шерстью цвета весенней листвы и большими, мудрыми глазами цвета лесного озера. Её звали Ласка. — Пора, сестрица, — тихо сказала Велена, касаясь её лба своим. Она села в седло не как всадница, а как часть самого существа, сливаясь с его ритмом. Их полёт был магией в её чистейшем, природном виде. Они взлетели не резко, а будто их подняла сама земля, выросшая им навстречу. Войдя в метель, они не рассеивали её. Наоборот, вокруг них снежинки начали… преображаться. Крошечные ледяные цветы, кристаллические бабочки, мерцающие листья — всё это рождалось в их следе и медленно опадало вниз, искрясь. Иллюзии, которые должны были быть врагами, не атаковали их. Наоборот, они помогали. Цветочные лианы сплетались впереди, образуя временные арки и мостки, а туманные существа мягко отводили в сторону особенно опасные порывы ветра, созданные Ольгой. Казалось, сама природа покровительствует им. Огненные кольца не были преградой. Велена, проносясь сквозь них, протягивала руку, и пламя на миг утихало, становясь тёплым, золотистым сиянием, из которого на мгновение вырастали призрачные, прекрасные цветы, тут же рассыпавшиеся искрами. Но самое поразительное произошло с камнями Фомы. Когда те устремились к ним, Велена не стала ни уворачиваться, ни разрушать их. Она что-то тихо пропела на языке, похожем на шелест листвы и журчание ручья. И камни… ожили. Вернее, не сами камни, а крошечные семена и споры, дремавшие в их порах. В мгновение ока глыбы покрылись бархатным мхом, нежными побегами плюща, и их траектория замедлилась, стала плавной, почти ленивой. Ласка спокойно пролетела между этими внезапно озеленевшими островами, будто между древними, дружелюбными исполинами. Их посадка была столь же мягкой. Казалось, они не приземлились, а просто вернулись на землю, как капля росы на лист. Со всех сторон послышались громкие аплодисменты и свист. Никто не ожидал, что Велена, так часто отказывавшаяся от тренировочных полетов, сможет так удивить. Но толпа быстро затихла, когда к Агнии подошел Владимир, — второй по силе маг огня на курсе, — чтобы взять на себя ответственность за препятствия. Все поняли — настала очередь Агнии и сейчас будет действительно жарко. Агния подбежала к краю поляны, туда, где в тени деревьев терпеливо ждал её чёрный грифон Дар. Тот, увидев её, издал низкое, радостное урчание и ткнул клювом в её ладонь. — Что, соскучился? — она обняла его шею, прижавшись лицом к перьям. — Покажем им, как надо по-настоящему? Дар щёлкнул клювом, и в его золотых глазах вспыхнул азарт. Их взлёт был не просто взлётом. Это был взрыв. Дар оттолкнулся от земли с такой силой, что под ним взметнулся вихрь из снега и земли, и через секунду они были уже на высоте огненных колец. Агния не сидела — она стояла на его спине, ноги слегка согнуты, руки раскинуты для баланса, как древняя викинга на драккаре. Ветер рвал её рыжие волосы, превращая их в огненное знамя. Они не стали избегать метели — они врезались в неё на полной скорости. Ольга, увидев это, ахнула и удвоила усилия. Но Агния лишь рассмеялась, и этот смех, полный безумной радости, донёсся до земли. Она что-то крикнула Дару, и тот, вместо того чтобы уворачиваться от иллюзий, атаковал их. Он бил крыльями, рассеивая туманные фигуры, его клюв разрывал цветочные лианы. Они не проходили полосу — они проламывали её, силой и волей. Огненные кольца? Дар, кажется, только этого и ждал. Он нырнул в первое кольцо, и Агния, проносясь сквозь пламя, на мгновение вспыхнула вся, став живым факелом, но огонь не причинил ей вреда — он был её частью. Она провела рукой по краю кольца, и пламя послушно потянулось за её пальцами, на миг образовав замысловатую фигуру в воздухе. А потом подоспели камни Фомы. Тот, увидев, кто летит, озорно сверкнул глазами и запустил в них сразу три глыбы с разных сторон. Казалось, столкновение неизбежно. — Агния! — крикнула Велена, с ужасом наблюдавшая за полетом подруги. Но Агния лишь ухмыльнулась. Она не стала уворачиваться. Она спрыгнула со спины Дара прямо в пустоту. На земле ахнули все, включая Фадея Олеговича. Но падения не произошло. Агния, падая, сделала сальто назад, и в момент, когда мимо неё с рёвом пронеслись два камня, она оттолкнулась ногами от третьего, используя его как трамплин, и взметнулась вверх, прямо в объятия Дара, который ловко подхватил её, забираясь ещё выше. Это был чистейший, безумный акробатический трюк, приправленный смертельным риском и абсолютной верой друг в друга. Они приземлились последними, под оглушительные, неистовые овации своих же товарищей. Дар тяжело дышал, но его глаза сияли. Агния, спрыгнув, пошатнулась, но Петр вовремя поддержал её под локоть. — Ну что, круто я вас? — спросила она, вытирая пот со лба. — Круто, круто, — хрипло рассмеялся Фома, опуская на землю последний камень. — Теперь весь Хогвартс будет думать, что мы не учимся, а в цирке работаем. Фадей Олегович подошёл к своей разношёрстной, запыхавшейся, но сияющей от счастья команде. Он молча обвёл их взглядом, и суровые складки вокруг его глаз смягчились. — Безобразно, — сказал он нарочито грубым тоном. — Шумно, вызывающе и абсолютно непредсказуемо. — Он сделал паузу, и в уголке его рта дрогнула усмешка. — То есть, почти как всегда. Молодцы. Разбирайте препятствия. А потом — завтрак. Вы его заслужили. С противоположного конца двора к ним медленно подошёл Виктор Крам. Он кивнул Фадею Олеговичу, а потом его тёмные глаза встретились с взглядом Агнии. — Неплохо, — сказал он коротко, и в этом слове звучало высшее одобрение от человека, понимающего толк в риске и мастерстве. — Старались, — отозвалась Агния, и между ними пробежала искра полного взаимопонимания. А в окнах Хогвартса ещё долго стояли люди, обсуждая только что увиденное. Легенды о безумных русских и их огненных грифонах начали складываться уже в этот момент. И все понимали: скучно не будет. Совсем.

***

Не успели студенты Колдовстворца, ещё пахнущие ветром, дымом и холодом, переступить порог Большого зала, как на них обрушилась волна. Не метель, не каменный вихрь — волна живого, неудержимого человеческого восторга. Их мгновенно обступили студенты Хогвартса со всех курсов и факультетов, сшибая с ног и заглушая любой звук. Гриффиндорцы втискивались вперёд, хаффлпаффы смотрели с открытыми ртами, равненкловцы пытались задать аналитические вопросы поверх общего гама, а слизеринцы… слизеринцы держались чуть поодаль, но их холодные глаза горели таким же острым любопытством. — Вы как это сделали с огнём? Это же нарушение закона сохранения энергии! — кричал какой-то третьекурсник-равненкловец. — А грифон не обжёгся? У него перья не пахнут горелым? — Можно потрогать вашу… эээ… куртку? Она волшебная? — Вы всех так будите каждое утро? А можно приходить смотреть? Мы тихо будем! Русские студенты замерли, словно олени в свете фар. Они переглянулись, увидев в глазах друг друга полную, абсолютную растерянность. Для них эта утренняя карусель была такой же обыденностью, как чистка зубов. Разминка. Рутина. А здесь… здесь на них смотрели как на цирковых артистов, сошедших со страниц сказки. Агния почувствовала, как уши наливаются жаром. Пётр нахмурился, пытаясь сохранить привычную суровость, но уголок его губ дёрнулся. Велена попыталась спрятаться за спину Фомы, а тот, наоборот, расправил плечи, готовясь начать автограф-сессию. И тут толпу резко рассекли. — Так-так, стоп! Отстаньте от наших подопечных и разойдитесь, кыш! Освободите воздух и личное пространство! — Теодор Нотт, протискиваясь вперёд с неожиданной для его флегматичной натуры энергией, расталкивал особо ретивых второкурсников локтями. Рядом с ним, действуя как живой таран, шёл Блэйз Забини. Он не толкался — он просто шёл, и люди расступались перед его уверенной ухмылкой и широкими плечами. — Фантазии в сторону, любопытство в карман, — говорил он, мягко, но неумолимо направляя кого-то из гриффиндорцев обратно к столу. — Каждому по грифону не полагается, извините. Но настоящим сюрпризом стала девушка, шедшая с ними втроём. Невысокая, с короткой, ёжиком стрижкой цвета воронова крыла и острым, как бритва, взглядом. Она не расталкивала толпу — она её прожигала взглядом. — Проваливайте, вы отнимаете время для завтрака! — её голос, негромкий, но чёткий, как удар стеклянного колокольчика, на секунду перекрыл гам. Она махнула рукой, словно смахивая назойливую мошкару. — Все, кому нечего делать, кроме как глазеть, — на уроки! Или я найду, чем вам заняться. Например, дополнительным сочинением по истории магии про гигиенические нормы XVIII века. Её сверкнувший взгляд, полный обещания немедленных и мучительных академических расправ, подействовал лучше любого заклинания. Толпа зашевелилась и начала расходиться, нехотя, с оборачиваниями и шёпотом. Это была Пэнси Паркинсон, и её репутация человека, который мог словесно раздеть и повесить на гвоздь сарказма любого, была известна даже первокурсникам. Трое слизеринцев образовали вокруг группы ярильцев живой, немного неловкий кордон. Блэйз обернулся к Агнии, уже возвращаясь к своей привычной галантной манере, но с лёгкой насмешкой в глазах. — Простите за это наше… британское гостеприимство. Иногда оно принимает формы тропического циклона. Вы в порядке? — Мы… мы в порядке, — Агния выдавила из себя, всё ещё ошарашенная. Она посмотрела на Пэнси, которая, скрестив руки, наблюдала, как последние зеваки возвращаются за столы. — Спасибо. Вы… очень убедительны. Пэнси бросила на неё быстрый, оценивающий взгляд. — У нас тут с порядком проблемы, — сухо сказала она. — Особенно когда появляется что-то новое и блестящее. Пришлось вмешаться. Вы мешали общему потоку. Но в её тоне не было враждебности. Была скорее… раздражённая ответственность. Как у старшей сестры, которой пришлось разнимать драку младших. — Пошли, — коротко сказал Пётр, направляясь к столу Слизерина. Его суровость вернулась, но теперь в ней сквозила лёгкая оборонительная поза. Им было непривычно быть центром такого внимания. Они прошли к своему месту под сотнями любопытных взглядов. Шёпот в зале не утихал, но теперь он был приглушённым, как ропот моря. Студенты Колдовстворца опустились на скамьи, и тут на них нахлынула вторая волна — не людей, а запахов и видов. Перед ними лежал классический английский завтрак: овсянка, яичница с беконом, тосты, фасоль в томатном соусе. Наступила секунда гробовой тишины. Русские студенты смотрели на эту еду так, будто перед ними разложили коллекцию редких, но несъедобных артефактов. — Это… — начал Фома, ткнув вилкой в фасоль. — Это на завтрак? Бобы? С томатом? — А где сметана? — тихо, с болью в голосе спросила одна из девушек, Лера, глядя на овсянку. — Или хотя бы масло? И варенье? Это же… клейстер. — Яичница… сухая, — с профессиональной скорбью констатировал Иван, поковыряв её. — Ни зелени, ни сала, ни, прости господи, хотя бы колбаски копчёной. Их мрачные наблюдения были прерваны. К их столу, робко переминаясь с ноги на ногу, подошли несколько младшекурсников из Хаффлпаффа. — Извините… — прошептала одна девочка с косичками. — Мы… мы видели, как вы летали. Это было потрясающе. Мы… мы хотели поделиться. — Она робко протянула горшочек с мёдом и тарелку с дополнительными тостами. Её товарищ, пухлый мальчик, добавил кувшин сливок. Агния посмотрела на них, и её растерянность сменилась тёплой, искренней улыбкой. — Спасибо вам большое, — сказала она, и её голос прозвучал мягко. — Очень мило с вашей стороны. Этот жест, кажется, снял последние преграды. С других столов потянулись «гуманитарные помощи»: от гриффиндорцев — дополнительный бекон, от равненкловцев — банка какого-то экзотического мармелада с этикеткой «Для умственной активности». Даже от слизеринского конца стола, не глядя, подсунули серебряную солонку с замысловатой гравировкой. Тем временем за преподавательским столом царила своя атмосфера. Дамблдор, попивая чай, с интересом наблюдал за происходящим, его глаза весело искрились. Он перемолвился парой слов с Фадеем Олеговичем, который, отвечая, многозначительно поднял бровь, словно говоря: «Ну что, Альбус, предупреждал же, что будет шумно». Профессор МакГонагалл сидела прямо, как всегда, но её взгляд, устремлённый на русских студентов, был более задумчивым, чем осуждающим. Она что-то записала на небольшом клочке пергамента. Профессор Снейп, сидевший в тени, наблюдал за всем с выражением человека, который вынужден присутствовать на абсурдном карнавале. Однако, когда его взгляд упал на организованность, с которой ярильцы, несмотря на первоначальный шок, теперь распределяли «гуманитарные грузы» и адаптировали завтрак под себя (Фома уже колдовал над беконом, пытаясь сделать его «посолонее» с помощью перста), в его глазах мелькнула тень чего-то, отдалённо напоминающего профессиональную оценку. Мадам Трюк что-то живо обсуждала с профессором Флитвиком, жестикулируя и явно имитируя полёт грифона. Флитвик от восторга подпрыгивал на своём стуле. За столом Гриффиндора шло своё обсуждение. — Ну и нравы, — с полным ртом тоста говорил Рон. — Наших бы так, если б мы устроили такое шоу на мётлах, МакГонагалл засудила бы нас до конца века. А им тосты сами несут! — Это не «шоу», Рон, — поправила Гермиона, но без обычной строгости. Она тоже была под впечатлением. — Это была демонстрация высочайшего уровня контроля над магией и беспрецедентного симбиоза с магическими существами. И общество, видимо, отвечает им взаимным интересом и уважением. Социодинамика совершенно иная… — Мне понравилось, как она стояла на спине, — просто сказал Гарри. Ему вспоминался его полёт на драконе. Там был дикий страх и отчаяние. А у Агнии… была радость. Азарт. Ему хотелось понять, как это — чувствовать себя в такой опасности так свободно. Внезапно гул в зале стих. Все взгляды устремились к входу. На пороге стоял Виктор Крам в окружении нескольких дурмстрангцев. Он окинул взглядом зал, нашёл взгляд Агнии и коротко кивнул. Затем его команда направилась к своему месту. Но по пути Крам ненадолго остановился у стола Слизерина, около группы русских. Он что-то коротко, по-русски, сказал Агнии. Та улыбнулась в ответ и кивнула. Этот молчаливый, полный понимания обмен репликами между двумя чемпионами разных школ не ускользнул ни от кого. Это был знак. Знак того, что между этими «диковинными гостями» и суровыми дурмстрангцами существует какая-то глубокая, не всем понятная связь. Завтрак продолжался. Шум постепенно вернулся к привычному уровню, но его содержание изменилось. Теперь в нём сквозь обсуждение домашних заданий и планов на день явственно проступали обрывки фраз: «…огненные кольца…», «…как они синхронно…», «…а ворон у неё тоже волшебный?..». Студенты Колдовстворца, наконец расслабившись, ели свой видоизменённый завтрак. Они снова шутили между собой, спорили о деталях полёта, но теперь уже иногда бросали осторожные взгляды на окружающих, ловя на себе восхищённые или задумчивые взгляды. Они всё ещё чувствовали себя немного объектами выставки, но уже не такими беспомощными. У них появились… если не защитники, то своеобразные «посредники» в лице трёх слизеринцев, которые теперь с преувеличенной небрежностью сидели рядом, будто случайно, но явно прикрывая их от наиболее назойливых взглядов. Агния, допивая чай, смешанный наполовину с принесённым мёдом, поймала взгляд Пэнси Паркинсон. Та смотрела на неё не враждебно, а с холодным, аналитическим интересом, как на сложное, но интересное уравнение. Агния подняла свою чашку в немом тосте. Пэнси, после секундной паузы, едва заметно кивнула в ответ, прежде чем вернуться к своей тарелке. Первый публичный «экзамен» был сдан. Итог: паника, смятение, а затем — осторожное, но растущее уважение. И все понимали — это только начало дня. Впереди были уроки. И если утренняя тренировка так взволновала Хогвартс, то что же будет, когда эти двадцать «циркачей» выйдут на академическую арену?