tear you apart

Оптимизм — не то, что дается Намджуну легко. Вместо того чтобы просто надеяться на лучшее, он тяжело работает для достижения желаемого и изо всех сил пытается спокойно принимать безнадежные поражения. Это было хорошей тактикой в университете, отличным подходом к созданию группы. А вот отношения, впрочем, совсем другая история. Пробуждение на рассвете в ноющем от боли теле и пустой кровати — именно то, чего он и ожидал. Это похоже на полное поражение, к которому он шел по своей собственной воле — ничего уже не поделаешь. Намджун морщится от света, пробивающегося сквозь занавески, и наслаждается теплом грязных простыней — напоминанием о присутствии Юнги. Все, что они делали прошлой ночью, теперь у него под кожей. Все, о чем он теперь может думать, это реакция Юнги на каждое прикосновение. Все, чего он желает, это чтобы Юнги остался. Страсть Тэхена к отвратным гостиничным завтракам — вот что в итоге заставляет его подняться с кровати пару часов спустя. Выражение лица друга, когда Намджун выпрямляется на постели, достаточно смешное, чтобы отодвинуть внутреннюю драму на задний план. — Вы с ним что, устроили бои насмерть? — ахает Тэхен, чуть ли не забираясь к нему на кровать, чтобы посмотреть ближе, а затем опускает взгляд на простыни, словно на место преступления: — Я думал, ты преувеличивал, что он все еще тебя хэйтит. — Все так плохо? — Намджун даже не смущен. Он хочет, чтобы каждый, кто его видит, знал, что ему посчастливилось испытать на себе укусы настолько идеального существа. (Однако испуганные взгляды его родителей были бы уже не так приятны). Когда он поднимается с постели, чтобы посмотреть на себя в зеркало, Тэхен даже не удосуживается закрыть глаза. Жизнь в тесном автобусе делает дружбу куда более раскованной. И все же ему хочется приберечь этот момент лишь для себя одного. Намджун жаден до всего, что связано с Юнги. Закрывая дверь в ванную, он все-таки получает комментарий по поводу царапин, украшающих его спину, — и расплывается в довольной ухмылке. Все и правда так плохо. Впервые в жизни Тэхен не преувеличивает. Настоящее везение, что у Намджуна нет респектабельной работы, потому что сейчас он выглядит как ебаный пиздец. Губы потрескались от слишком долгих поцелуев, узоры, оставленные ногтями, красуются на плечах и спускаются ниже, к спине, но главной достопримечательностью является его шея. Юнги не сдерживался. Цвет некоторых засосов настолько глубокий и фиолетовый, что Намджун морщится; они доходят до ключиц, помечая его кожу, будто на него напал зверь. Рассудок тут же мутнеет — от любви, от благодарности, от чувства собственности. Темные ссадины питают его темные мысли. Прошлой ночью он испытал самый лучший оргазм за всю свою жизнь, он трахался до тех пор, пока бедра не стали болеть — и тем не менее его член уже наполовину твердый от одной только тени этой ночи. Душ идет ему на пользу. Было бы мучительно жаль смывать с себя грязь, так как она принадлежит Юнги, но у него хотя бы остаются засосы. Намджун притворяется, будто они останутся навсегда, как и те, что сейчас на самом Юнги. Как и его интерес к Намджуну. В нем нет никакой наивной веры, что секс может что-то решить. Он не рассчитывал, что их жесткий трах приведет к роману, но в то же время он не ожидал пустой постели и отсутствия хоть какого-нибудь прощания. Тэхен довольно милостив, чтобы дать ему достаточно времени проснуться, прежде чем начинать расспрашивать о деталях; чтобы немного развеять его настроение, он рассказывает какую-то отвлеченную историю, пока они собирают свои чемоданы. Этот день будет проведен в поездке до следующего города. Намджуну страшно. ⠀ ⠀ Он даже перестает слышать крики американских детей в буфете. Однако о его эмоциональном состоянии группа узнает вовсе не по очевидно страдальческому выражению лица — а по отсутствию какого-либо сопротивления, когда Хосок кормит его с руки кусочком тоста с яйцом, беконом и клубничным джемом. — Ты вчера повстречался с аллигатором, Намджун? — по-родительски обеспокоенно спрашивает Сокджин. Вместо самодовольной ухмылки Намджун отвечает неловким смешком, и все тут же хмурятся. — Поговорим об этом, хочешь? — Он ушел, пока я спал, — больно произносить это вслух. Выражение поддержки Хосока всегда заключается в поглаживании по груди — Намджун не особо понимает такой подход, но все равно ценит добрый жест. — Ты просил его остаться? — Нет, потому что он не хотел, — его тон звучит так же жалко, как он ощущает себя в душе. Ведь он должен быть счастлив. Он трахнул Юнги, и это было потрясающе, жизнь уже никогда не будет прежней, но ему по-прежнему мало. Каждый раз, получая от него что-то — взгляд, грубое слово, поцелуй, — он просто хочет больше. Ему прекрасно известно, что он этого недостоин — но знание ничего не меняет. Это было не только на одну ночь. Юнги сказал «в следующий раз». Они сделают это снова. Намджун как следует познакомится с его телом, а потом проснется один. Друзья понимают и разделяют его тоску, но это длится ровно до тех пор, пока Хосок не осмеливается сказать то, о чем думает каждый: — Понравилось? Намджун вздыхает и падает лицом в стол. — Пиздец как понравилось. После этих слов они резко оживляются. И возвращаются к своим пошлым комментариям и гордому улюлюканью, пока автобус не выезжает на другое шоссе, оставляя позади их оскверненный гостиничный номер. Когда изо дня в день с утра до ночи колесишь по чужой стране, появляется довольно много свободного времени. Основное занятие Намджуна в такие часы — написание песен. Проблема в том, что в последние несколько месяцев его музыка приобрела совсем другой окрас. С критики окружающего мира фокус сместился на нечто куда более унизительное. Все дороги ведут его к Юнги. Тот возненавидел бы каждую строчку, на которую вдохновил Намджуна. Драматичные и сопливые, выворачивающие душу наизнанку, приносящие ее на блюдечке — ее, сжираемую всепоглощающей похотью, дробящими кишки чувствами. Как ни странно, эти тексты больше подходят для Gloss. Для Юнги. ⠀ ⠀ Намджун предпринимает попытку рассуждать логически. Он знает, что его разум жесток — он убедит себя в том, что сделал что-то не так, и неважно, что: это просто данность, он создан для боли. И пусть ему давно известно, как это работает, он все равно тратит все свое время на то чтобы глазеть на пустые шоссе, которые они проезжают, и гадать, что же сделал не так. Ответ очевиден: все то, за что он извинялся, все то, чего он никогда не сделает вновь. Юнги знает, что Намджун уважает его и сожалеет о своих подростковых ошибках, они остались в прошлом. А он продолжает ковыряться в себе. Не нужно срывать корку с этой раны. Юнги проводит с ним время, делится книгами и целует. Намджун не заслуживает такой роскоши, как близость, но все-таки получает ее — и все равно находит, чем остаться недовольным. Юнги совершенно другого уровня. Намджун знал это еще с тех самых пор, когда был семнадцатилетним ботаником, белой вороной в толпе, пялящимся на руки одного талантливого гитариста. Он был восхищен этим парнем с самого первого взгляда. И с каждым новым взглядом, с каждым новым кусочком сокровенной информации, с каждым бросающим в пот разговором — это чувство становилось все сильней и сильней. Он знал это еще тогда, когда думал, что натурал, еще тогда, когда осознал свою влюбленность — и теперь, когда ему посчастливилось заняться с ним сексом. Песни, которые пишет Юнги, заседают в голове, его гитарные соло лучше чьих бы то ни было в этом туре, а его вид на сцене вообще невозможно забыть. Где бы он ни находился, он всегда выделяется из толпы, привлекает внимание своим макияжем, и в то же время — держит себя в руках и терпит, когда люди говорят о нем всякую чушь, отвечая им с уверенной ухмылкой. Он читает странные книжки, загибая уголки страниц и подчеркивая слова, обладая таким похуизмом, о котором Намджун может только мечтать. Юнги за гранью понимания. А Намджун... просто Намджун. Начитанный всем самым скучным, получивший бесполезное образование, всегда в шаге от надменной заносчивости, когда начинает говорить слишком долго. Посредственный басист группы, возомнившей себя голосом молодежи, при этом одевающийся как чей-нибудь батя, орущий на сцене в микрофон, потому что он не умеет петь. Он не принимал свою ориентацию, пока ему не исполнилось двадцать, несмотря на то что каждый год ходил на парады и при любой возможности писал эссе о проблемах ЛГБТ. Старший сын и предатель любящей семьи, выбравший посвятить свою жизнь объективно плохой музыке, вместо того чтобы воспользоваться врожденными привилегиями. В общем, Намджун это страшный сон взрослого человека. Он не знает, как водить машину, он даже не умеет готовить, он ломает все свои толстые очки. У него было достаточное количество отношений, много секса, он легко заводит друзей, но при этом все еще не может не заикаться, когда разговаривает со своим крашем. Юнги — самый красивый человек, которого он когда-либо видел, это факт. Смертельная комбинация острых глаз, милого носика и кукольных губ. Его невозможно забыть. Даже мешки под его глазами выглядят красиво. Намджун же всегда был средненьким подростком, которым и остается по сей день. По-видимому, теперь люди находят его привлекательным, но может, дело лишь в том, что он играет на басу в полуизвестной группе, ведь это все, что у него есть. Высокий парень с пирсингом и тату, секс, о котором можно похвастаться друзьям — ничего больше. Вот и все. Если Юнги хочет кого-то, кто будет обращаться с ним надлежащим образом, у него есть милый маленький (огромный) Чонгук, который ходит за ним попятам, или даже Мэтью, который окажется тут как тут со своей искренней добросердечностью. Блять, да если Юнги захочет, у него могут быть оба. Ни для кого не секрет те неловкие чувства, которые испытывает к нему Намджун. Все в курсе, и все его жалеют — так как ему это не по зубам. Чудо, что Юнги вообще позволил всему этому случиться. Намджун возьмет все, что тот ему даст, и будет беречь как зеницу ока. Да, жажда большего никуда не денется, но он справится. Он продержался уже так долго, хотя даже не стал его другом. Он сам дал разбить свое сердце. Серая парковка уже традиционное место для его необоснованного траура. Их было уже несколько, а теперь Намджун даже не знает, в каком клубе, городе или штате они находятся в данный момент (что отлично отображает его ментальное состояние). Проходят дни. И всего лишь совпадение, что он не видит Юнги. Да, теперь он никогда не упускает удачной возможности принять душ во время сета Gloss и ложится в постель намного раньше, чем захочется спать, но тур это тяжелая штука. Намджун устал. Времяпрепровождение в компании Юнги — благословение, к которому он успел привыкнуть за этот месяц, а потому сразу же начинает скучать по любимому досугу. Он бы с радостью возобновил общение, но не может найти в себе храбрости сделать первый шаг. Он клянется, ему просто не хочется беспокоить Юнги. Сейчас Намджун слишком слаб. Он сам причиняет себе эту боль, но он не против. Пока. Скоро он со всем справится. Его новая рутина включает в себя сворачивание в клубок в любом уголке автобуса и руки согрупников, по очереди поглаживающих его по голове. Тэхен прокрадывается в его кровать и приклеивается к нему сбоку, а Сокджин приносит ему свою любимую плюшевую игрушку, которая крайне редко попадает в чужие грязные руки. Хосок предлагает побрить его голову и даже берет на себя риск сделать повторное осветление, потому как корни Намджуна действительно вселяют ужас, но тот вспоминает жалобы Юнги по поводу невозможности тянуть за его тупые волосы, поэтому заявляет, что снова отращивает длину. Везде, где они останавливаются, теперь солнечно — но Намджун скучает по дождю в Новом Орлеане. Спасением от печали становится погружение в мир деревьев, передозировка свежей зеленью. Он меняет место обитания на парк, который находится неподалеку от концертной площадки, где и придерживается своего ежедневного расписания тоски (писать о Юнги, думать о Юнги, читать книгу Юнги. Как обычно.) Вишня уже опала — сложно удержаться от дешевых метафор об утонченной красоте и проблемах с взятием на себя ответственности. Намджуна манит блестящая от росы скамейка в кустах рододендрона, и он решает примириться с липкими шортами ради тихой обстановки. Чтение книги Юнги всегда заканчивается постыдным написанием корявых од о мраморной коже и чернильных волосах — именно этим он занимается после полудня. По крайней мере, лучше делать это на улице, чем в захламленном автобусе. Уже что-то. Нарастающий звук знакомого голоса заставляет Намджуна спешно захлопнуть книгу, словно его поймали с поличным, и попытаться как-то спрятать улики. Он слишком напуган, чтобы успеть поздороваться. — Тэхен сказал, что ты тут, — поясняет свое появление Юнги, но неловкость не исчезает. В его голосе слышна кислота. Он садится на липкую скамейку и начинает теребить нитки на своих рваных джинсах. Их бедра не соприкасаются. — Мне совершенно похуй, если ты просто экспериментировал или че. Но— От такого предположения у Намджуна резко обрывается дыхание: — Если я что? — Ты избегал меня, это по-детски. Веди себя нормально, — Юнги покачивает головой и глядит на свои бедные джинсы, страдающие от его нервного вмешательства. — Ну, ты хотя бы испытал то, что хотел? На ногте его большого пальца запекшаяся кровь от постоянных укусов. Немного больно на это смотреть — и все же ранка в разы не так ужасна, как боль от предательства на его лице. Проебываться со всем, что связано с Юнги, стало его полноценной профессией, в этом Намджун неоспоримый спец. Но сейчас все намного хуже. Юнги пошел за ним. Это все меняет. Юнги не похуй, раз он прошагал через всю улицу, чтобы почтить Намджуна своим присутствием. Это требует некоторого рода эмоций, пусть даже и просто презрения. Но в этот раз его грубый фасад служит только прикрытием для чего-то более отчаянного. Для чего-то, что испытывает боль. Намджун осторожно дотрагивается до его руки, пытаясь привлечь внимание. Он неуклюж от природы — а с Юнги нужно обращаться аккуратно. — Ты был не экспериментом, хен. Че за бред. Тот фыркает и наконец поднимает взгляд, внимательно смотрит, а затем расслабляется. На улице так солнечно, но Юнги все равно весь в черном. Яркие розовые цветы вокруг сияют знакомым оттенком возле его бледного лица. — Значит, я ошибся, — говорит он бесцветным голосом. Его не в чем винить. Он разыскал Намджуна и встретился с ним лицом к лицу со всей неизменной отвагой. И заслуживает как минимум того же. Намджун принадлежит ему — до самых внутренностей, он мог бы просто отдать их ему прямо в руки. — Ты ушел. Шепот Намджуна маленький и неубедительный — такой же, каким он чувствует себя внутри. Юнги хмурится, поэтому он продолжает. Продолжает пытаться прояснить ситуацию, дать ему знать, что он — это все, но избежать настолько помпезных речей. — Я так тебя хотел, все время, мне так стыдно, — самое настоящие признание; его руки начинают потеть, и они оба это чувствуют. — Но ты ушел. Необычайно широко распахнутые глаза Юнги — вовсе не то, что он предполагал увидеть. Господи, да тот в ужасе. Намджун был всего лишь неудачным разовым перепихоном, а бесстыдно вцепился в этого бедолагу и никак не отстает. — Намджун, — голос Юнги тверд. Отказ будет уверенным и беспощадным, каким и должен быть. Нужно взять себя в руки. — Я был весь в конче. Но это не брезгливый отказ. Речь идет о сперме. Намджун прокашливается. — Ты был— чего? — Я не хотел идти и позориться по этому ебаному отелю, там же везде семьи с детьми, так что вернулся к себе, чтобы сходить в душ, — старается не засмеяться Юнги. Намджун и представить себе не мог, что будет скучать по виду чьих-то десен. — Не думаю, что ты забыл, как было грязно. Воспоминание осталось довольно ярким, если не сказать больше. Лучше не думать о после-оргазменном Юнги во время серьезного разговора. — Не забыл, это точно. — Хорошо, — ухмыляется тот, озорной и очень довольный собой. Впервые за двое суток Намджун расслабляется. — Ты не хочешь снова, как бы, освежить память, а? — Я даже не знаю, как выглядит сперма. Будь любезен показать. — Смешно, — сухо парирует Юнги. Он пытается не улыбаться, а Намджун наоборот — не может не. (Ведь он шутил лишь наполовину и уже раздумывает начать поиски общественного туалета, чтобы осквернить его, как им и предназначалось — но сдерживается.) — Прости, что избегал тебя. Видимо, Намджун стал чересчур смел, раз сделал такое признание. Он продолжает: — Я пытался показать, что ты для меня что-то значишь и я хочу быть твоим, эм, — нужно придумать что-то непринужденное, — кем-то, кого ты не просто терпишь. — Я бы не общался с тобой, если бы просто терпел. На лице Юнги читается недоверие, а затем беспокойство: он почесывает затылок и трогает свои уши — явный признак того, что он нервничает. Страх Намджуна быть отвергнутым временно исчезает (по крайней мере, пока) и сменяется ожиданием, что же будет дальше. — Дай свой телефон, — просит тот. Намджун слегка встревожен, но без колебаний отдает мобильный, готовый к тщательному анализу своего чехла с персонажем Какао Френдс. Телефон возвращается в его руки с новым добавленным контактом под именем Мистер Мокрые Хлопья. Намджун так лыбится, что получает щелчок по ямочке щеки и немой приказ заткнуться. Возможно, Юнги покраснел, поэтому он рискует потянуться и убрать его длинные волосы за ухо, чтобы это проверить. Его жест несет в себе только нежность, правда, и может, немного излишнюю сентиментальность. Но результат оказывается куда менее приличным. Шея Юнги по-прежнему покрыта исчезающими засосами. Как он мог забыть. При виде этого внутри Намджуна пробуждается нечто грязное и похотливое, живот скручивает жаром. Юнги такой бледный и изящный, а отметины находятся в своей самой уродливой фазе заживления — вместо романтичного фиолетового цвета теперь они желтые и коричневые. Выглядит неприлично, и это сделал именно он. Хочется добавить новые. — Тебе че, тринадцать? — осаживает его Юнги, но у Намджуна не получается почувствовать даже каплю вины. — Твоя любовь к публичному сексу ограничивается только кладбищами и душевыми? — спрашивает он, никогда не упуская возможности поднять эту тему — просто потому, что может. Юнги так сильно хочется Намджуна, чтобы он мог бы начать действовать прямо в общественном месте. — Мы оба знаем, что у тебя не хватит на это яиц, — улыбается тот, впиваясь ногтями в его бедро. Намджун хотел бы, чтобы ему хватило. Кто знает, насколько он развратится, если продолжит проводить время с Юнги. А пока он останавливается на том, чтобы просто провести пальцем по этим симпатичным следам от укусов, наблюдая, как Юнги дрожит от прикосновения, и гадая, когда же они займутся этим снова. Потому что они займутся. Юнги этого хочет. Он ушел из постели Намджуна с целью привести себя в порядок — и только, и его симпатии достаточно даже для того чтобы подарить ему свой номер телефона. Намджун испытывает такое облегчение, что светится весь оставшийся день, окрыленный во время выступления и довольный, когда ложится спать. ⠀ ⠀ От полученной фотографии лягушки он чуть не визжит в подушку. После обмена номерами они с Юнги практически не переписывались, но так как этот обмен произошел очень быстро, Намджун понял, что в интернете тот такой же прямолинейный, как и в жизни — только вдобавок с тягой к маленьким милым смайликам, что до ужаса очаровательно. Фотография появляется как из ниоткуда, по дороге в следующий штат. Она даже никак подписана: просто сидящая на камне лягушка. — У тебя что, жизненный кризис? — слова Сокджина грубо вторгаются в безмятежный туман любви, окутывающий в этот момент Намджуна. Тот показывает фото; выражение лица Сокджина становится обеспокоенным. — Это прислал Юнги-хен, — торжествует он. — Он пытается тебя отпугнуть? Сокджина прогоняют. Намджуну нужно сосредоточиться на придумывании подходящего ответа. Он называет лягушку милой и мечтает иметь достаточно яиц, чтобы добавить «но не такая милая как хен». Они еще доберутся до этого. Как и подобает хорошему другу, Тэхен понимает романтическое значение картинки с лягушкой. Жизнь не так уж и плоха. ⠀ ⠀ Автобус мчит к северу страны, воздух уже не так душит, засосы исчезают. Мимолетные разговоры с Юнги становятся чем-то почти обыденным — что годами было мечтой Намджуна, однако чего ему действительно хочется, так это поцеловать его вновь. Их поцелуи лишены какой-либо любовной ласки. Они грязные и всегда ведут к чему-то большему. Возникает непредвиденная проблема. Сам по себе Намджун крайне озабочен сексом, особенно когда дело касается Юнги — он жаждет поцелуев при любой возможности, жаждет нагнуть его на любой ближайшей поверхности. Когда, возвращаясь из продуктового, он обнаруживает себя смеющимся над громкими жалобами Юнги по поводу быстро растаявшего мороженого, что стекает ему на руки, это начинает его пугать. То особенное выражение лица, которое корчит тот, испытывая отвращение, заставляет сердце Намджуна набухнуть. Сутулые плечи, надутые губы, нехарактерно высокий голос... его захлестывает любовью. Резкая необходимость со всей нежностью клюнуть Юнги в губы становится настоящей проблемой. Намджун находит компромисс: он подносит его липкую руку к своему рту и как можно непристойнее слизывает с нее мороженое. Он удерживает зрительный контакт и наслаждается преувеличенными звуками отвращения в ответ. Это срабатывает — взбесившись, Юнги притягивает его в агрессивный поцелуй, обещая кое-что более жестокое, как только представится шанс. Вот и решение. Намджун борется со своими чувствами с помощью озабоченности. Они усаживаются на скамейку. С этим хвостиком на макушке Юнги выглядит очень мягким и сонным — Намджуну хочется взять его за руку, однако вместо этого он только обхватывает бледную ногу выше колена и сжимает кожу, пока его целовабельные щеки не приобретут розовый оттенок смущения. Ощутив позыв погладить Юнги по голове — он сильно тянет его за волосы. А признание в чувствах доносится через грязные разговоры. В каком-то смысле, это помогает. Помогает мозгу Намджуна оставаться в отупляющей возбужденной дымке всякий раз, когда они вместе — да и Юнги заводится так, что становится приставучим. Все в выигрыше. Если, конечно, закрыть глаза на то, что они оба по-прежнему живут в переполненных автобусах и не могут трахаться, когда захотят. Декор его койки состоит из полароидных фото его собаки и зеленой гирлянды в форме листьев. Намджун узнает, что когда обжимаешься с кем-то в тесном пространстве, то становится совершенно нечем дышать. Юнги говорит ему представить, будто они в гробу, после чего следует признание, что в старшей школе он писал фанфики по «Интервью с Вампиром». Даже самый стойкий человек в мире не смог бы оставить этот факт без внимания. — Хочешь, чтобы я сейчас притворился Эдвардом Калленом? — дразнит Намджун, крепко удерживая его за бедра, чтобы тот не смог выскользнуть и заслуженно бросить его здесь одного. — То есть ты щас сравнил— ты все испортил, конец. Твой хуй не стоит этого кощунства, — хмурится Юнги. — Меня беспокоит твоя зацикленность на моем хуе, хен. Парни услышат, как ты сходишь по нему с ума. Тот как всегда надувает губы и пытается вывернуться из его объятий, словно пойманный кот. Впрочем, они оба знают, что он не прилагает настоящих усилий: Юнги мог бы голыми руками вырвать сердце Намджуна из его груди, если бы захотел. Но нет — вместо этого он садится к нему на колени и просто целует. Намджуну хочется прижать его к матрасу, но здесь так мало места, что невозможно провернуть нечто подобное, не получив сотрясения. Тогда он хватается за следующую мысль. А мысль такова: сжать его волосы в кулак. Юнги тает. Его веки опущены, губы раскрыты, тело безвольно. Он сжал не так уж и крепко, только с намеком на боль, но этого хватило, чтобы они оба стали дышать чуть тяжелее, чем раньше. Во взгляде Юнги чистый вызов — чтобы Намджун продолжал, продолжал еще сильнее, именно так, как ему хочется самому. Невозможно не думать о тех маленьких сладких звуках, которые он из него вытрахивал. — Я же говорил, мне не нравятся нежности, — снова подначивает Юнги. Заманчиво. — Тебе стоит выражаться конкретнее, — отвечает Намджун, проваливаясь в попытке прибавить уверенности своему тону. Он хочет поддаться. Все его желания лежат у него под носом, а он еще смеет спрашивать. Все его желания — на кончике языка Юнги. Тот начинает извиваться и запрокидывает голову, чтобы показать так быстро исчезающие засосы. Это ломает Намджуна: он должен сделать еще. Его губы касаются покрытой бледными пятнами кожи, рука крепко сжимает шелковые волосы, и занавеска резко открывается. Сияющий Хосок приветствует их без тени удивления на лице — с одним лишь искренним удовольствием. — Как мило, — невинно произносит он. Юнги стонет и задергивает занавеску, в то время как Намджун обдумывает убийство. — Мы собираемся пойти есть, вы не можете питаться одной спермой, вы растущие организмы! Изучение реакции Юнги на сжимание его волос остается на следующий раз. (Может, и фанфики тоже). ⠀ ⠀ В ресторан обе группы идут совместно. Там не находится столика для девятерых, поэтому они рассаживаются по составам. Намджун прекрасно осведомлен о Юнги, сидящем в другом конце зала — а также о своих друзьях, которые то и дело стреляют взглядами то в одного, то в другого, словно они опять в старшей школе. Повезло, что не получилось сесть вместе. Отдать Юнги на растерзание Сокджину, Хосоку и Тэхену и их отсутствию всякого стыда — то, чего он планировал избегать как можно дольше. По возможности, всю жизнь. Но не выходит. Группы перемешиваются; Чимин настаивает на том, что после шоу они должны пойти выпить. Все равно что на верную смерть. ⠀ ⠀ В темном баре на Юнги повышенный спрос. Его согрупники держат его при себе, прилипчивые и влюбленные, что вполне объяснимо. Намджун изо всех сил пытается не пялиться и не запивать это алкоголем. По крайней мере, он больше не видит тех шорт: Юнги одет в свои обычные джинсы, футболку с музыкальной группой и ботинки, черный лак на ногтях. Следы на шее почти полностью исчезли, осталась лишь тень воспоминаний. Ему хочется это исправить. Все участники Spinebreaker в восторге от его новой дружбы. Они не перестают тыкать Намджуна, пытаясь заставить побороть трусость и сесть там, где он на самом деле желает. То есть, вести себя как ревнивый мудак, которым он не является, но которым ему до скрежета в зубах хотелось бы быть. Однако вместо того чтобы набраться смелости, Намджун выбирает сидеть и слушать пьяного Сокджина, который жалуется на то, как сильно скучает по доступу к кухне. Они уже отыграли более чем половину тура и находятся на половине пути, а в Америке им осталось провести лишь одну неделю, прежде чем отправляться в Европу — осознание ужасно пугает. Сложно представить себе возвращение к комфортной жизни, стиральной машине и вообще постоянному знанию о том, как пройдет следующий день. Алкоголь добирается и до Намджуна. Тот начинает переживать, что время на исходе, Юнги больше не отдает ему себя, вернувшись к тому, чем они были до начала тура. Песня Nine Inch Nails сопровождает его упадок. Он слишком быстро поднимает голову, чем зарабатывает головокружение, которое любезно затуманивает картину перед ним. Юнги стоит напротив сидящего Чонгука, который играет с подолом его футболки, прикасается к бедрам и талии и тянет ближе к себе. В ответ раздаются притворные жалобы — они вполне могли бы заглушить грохот музыки, так громко и четко слышны Намджуну. Естественно, Юнги смягчается перед щенячьим взглядом и, закатив глаза, сам забирается на колени Чонгуку. Намджун стискивает челюсть аж до боли в зубах. Он не ревнует. Юнги с Чонгуком не нравятся друг другу в том самом смысле, они не подходят друг другу в постели — однако подошли бы Намджуну, что бы это, блять, ни значило. Это не должно оказывать на него такое влияние. Но они были вместе. Юнги выглядит таким маленьким на его коленях, его стройные ноги на мускулистых ногах Чонгука, татуированные пальцы удерживают их на месте. Определенно, перебор для публичного места. (Да, Намджун лицемер). Он так сосредоточен на руках Чонгука, что не замечает его глаз, направленных прямо на него. Поймавших его на чем-то... постыдном. Он пьян. И он пялится. Подняв бровь, Чонгук заправляет прядь волос Юнги за ухо, прижимаясь ртом, чтобы что-то прошептать. Тот резко поворачивает голову. Намджун замирает под его оценивающим взглядом. Медленно и холодно, это сковывает его тревожное тело. Теперь слова Юнги звучат лишь для Чонгука, после чего его рука скользит вниз по чужой футболке. А его исчезающие засосы, призрачные напоминания о Намджуне, оказываются прижаты и укушены чужими зубами. Намджун ставит свой стакан на стол, опасаясь того, что может сжать его слишком сильно. Глухой удар — никто не замечает. Он пожирает их взглядом, а они смотрят в ответ. Это странно. Намджун странный. Он питает пагубную страсть к этому парню, что проявляет определенный интерес, которого хватает, чтобы пробудить его жалкие маленькие надежды — а затем забирается на другого парня на глазах у всех. Вдобавок ко всему — Намджуна это возбуждает. Смешно. Он должен возненавидеть Чонгука, и отчасти он ненавидит — но в основном за самодовольное выражение его милой мордашки, нежели за крадущиеся прикосновения к бедрам Юнги. И этот самодовольный вид у обоих. Все происходит намеренно: они хотят как можно сильнее вывести из себя эту человеческую катастрофу по имени Намджун (словно того, что они уже делали раньше, все еще недостаточно). Ухмыляясь, Чонгук потирается губами о ту самую шею, вокруг которой Намджуну хотелось бы обернуть руку. Веки Юнги трепещут, его тело извивается, крепко схваченное чужими руками за талию, ладонь опущена на его живот. Намджуна охватывают сразу несколько желаний. Было бы правильно тотчас встать и уйти — раз уж он, очевидно, просто объект одной жестокой шутки, которая успешно его взбесила. Было бы вполне оправданно спокойно подойти к ним и спросить, почему. Почему они делают это с ним, в чем заключается их цель, если они могут повеселиться и без причинения боли кому-то другому. И было бы так охуенно вырвать Юнги из рук Чонгука и отвести его в уборную, нагнуть на ближайшей поверхности и показать, насколько хорошо у него получается издеваться над слабой психикой Намджуна. Чонгук может смотреть, если не будет мешать. Любопытно, получится ли трахнуть Юнги настолько сильно, чтобы заполучить его внимание полностью — может, если Намджун достаточно сильно дернет его за волосы, немного шлепнет, не смолчит на очередную грубость. Ему нужно успокоиться. Похоже, и Юнги тоже. Он легко избавляется от рук на своем теле и проплывает через весь зал прочь. А Намджун, напротив, поднимается слишком резко, ему даже приходится опираться на стол, а затем — убегает следом. Кажется, будто все смотрят прямо на него — особенно Чонгук, который отлично знает, что он собирается пойти выпрашивать внимания на своих коленях. ⠀ ⠀ К этому времени он уже должен знать, что клубные туалеты никогда не бывают спасением. При виде выражения лица Юнги внутри него что-то щелкает. Тот просто устроил шоу, а теперь выжидающе глядит на Намджуна, почти со скукой. До неприличия безразлично — в то время как сам Намджун сходит с ума. Поэтому делает то, что умеет лучше всего. Сокращение расстояния проходит как в тумане. Он задирает голову Юнги назад и делает паузу, перед тем как соединить их губы. — Вы двое хорошо смотритесь, — шепчет он, наблюдая, как уголок его рта растягивается в удовольствии. — Делали это специально, да? — Делали что? — невинно моргает Юнги, облокачиваясь на умывальную стойку и притягивая его за ремень к себе. По крайней мере теперь в углу не Намджун — хотя бы раз. Только это не дает ни капли чувства контроля. Он пьян, этого разговора не должно быть — и все же. — Пытались меня выбесить. — Мир не крутится вокруг тебя. (Иронично. Намджун может поклясться, что его мир крутится вокруг Юнги.) Он усмехается. — Вы смотрели прямо на меня, — одной рукой он с силой вцепляется в стойку, другой удерживает его на месте. — Ему было с тобой скучно? — Я уже говорил, ты такой милый, когда злишься, — как и всегда, невозмутимо отвечает Юнги. Растущий жар в животе Намджуна может быть яростью, ревностью или возбуждением. Сейчас трудно определить. Юнги оказывает такой эффект. — Я не злюсь, — рычит Намджун. Он наслаждается тем, как тот позволяет тянуть себя за волосы: внешняя непокорность в паре с податливым телом. Это ударяет в голову — опьяняющая смесь алкоголя и власти. — Нет? Тебе похуй? — огрызается Юнги. Это сбивает Намджуна с толку. Юнги мастер в том чтобы прятать свои эмоции. Сначала он думал, что тот вообще ничего не чувствует, это было впечатляюще и пугающе одновременно. Теперь он понимает, что Юнги делает это сознательно — защитный механизм, и Намджун медленно учится видеть сквозь него. Злость — всего лишь маска, но сложно разгадать, что кроется там, за ней. Еще сложнее — понять, как ответить, чтобы ничего не сломать. Похоже на челлендж, к которому он не подготовлен. Первый шаг делает Юнги. Закатив глаза, он хватает его за шею и тащит к себе, чтобы жестко поцеловать. Ощущения отличаются от обычных, все агрессивно с самого начала, ни капли нежности. Шарик пирсинга щелкает по зубам, они до крови кусают друг друга за губы, тянут одежду так, что чуть не рвут. Нежные чувства исключены. Только грязь, как на стенах уборной, как в музыке, которую они обожают. Намджун обхватывает задницу Юнги, чтобы прижать его как можно ближе; тот сжимает его грудь, заставляя фыркнуть. Провести языком по чистой коже вожделенной шеи — и сладко, и горько одновременно. С таким же успехом он мог бы попробовать слюну Чонгука. Они ведут себя слишком громко для людного места, но пульсирующая музыка скрывает шум. Также как и звук открывшейся двери. Чонгук издает пронзительный смешок. Он шагает внутрь и хлопает Намджуна по спине, натыкаясь на унитаз. — Вы, парни, мерзкие, — весело произносит он, сладко улыбаясь им, пока ссыт. Странный чувак. Намджун даже не знает, как реагировать, раздраженно поглядывая через плечо. Но искренне довольный Юнги смеется в ответ. Он зачесывает свои длинные волосы назад — выглядит божественно, но пузырь, в котором они были, лопается и возвращает их обратно в реальность. Заходит кто-то еще. Удивительно, что густое напряжение не останавливает других людей, подобно барьеру. Юнги выскальзывает оттуда, где был прижат к раковине, и как ни в чем не бывало двигается дальше. Момент давно упущен — а Намджун по-прежнему застрял в нем. Холодная вода не слишком-то охлаждает. Он выглядит потным и глупым в этом кривом зеркале, все еще задыхающийся, измотанный после перфоманса и возбуждения от маленького готического дьяволенка. Через день их ждет отель, последний клочок здравомыслия — может, за неделю все не так уж и изменилось. ⠀ ⠀ Степень искренности Мэтью полностью соответствует его физическим размерам: невероятно трудно говорить этому парню «нет». Хорошо знать, что необоснованная ревность Намджуна не проникла слишком глубоко, но она все равно вовлекает его в разные нежелательные ситуации. У него в распоряжении целый гостиничный номер, который он должен ценить — а вместо этого он идет в бесплатный тренажерный зал. Страдая от силовых нагрузок, Намджун обнаруживает, что его мучает похмелье; Мэтью поощряет его активными возгласами «красава, бро!», а круглые глаза следят за каждым движением — ничьи иные, как Чонгука. Должно быть, это его персональная кара от высших существ за грехи, совершенные на сексуальной почве. Намджун точно знает, как оба эти мужчины выглядят, когда целуются с Юнги, а теперь ему надо вести с ними непринужденную беседу в тренажерном зале, словно это не доставляет ему адских мук. А оно доставляет. Рядом с ними он чувствует себя неловким, неподходящим: он слишком много потеет и берет перерывы каждые пять минут. Мозг никак не перестает прокручивать его собственный опыт с Юнги и вместе с тем тот же опыт и этих двоих — крайне странная форма сексуально озабоченного чувства вины. Лифт — последнее препятствие на пути к избавлению от этих страданий. Намджун уже готов откинуться и цепляется только за мысль о том, что скоро окажется в безопасности гостиничного номера и сможет на пару часов свернуться калачиком в своей постели без каких-либо мускулистых мужчин в поле зрения. Чонгук и Мэтью болтают о своих делах, он дрейфует в астрале, двери открываются на следующем этаже. Юнги выглядит таким же неподготовленным к этой встрече, каким чувствует себя сам Намджун. Мэтью ему очень рад — он тянет друга за плечи и прижимает лицом к своей потной груди. Больно видеть это со стороны. Юнги отталкивает его и ворчит, насколько же это мерзко, да и к тому же что «все они двинулись на тренажерке»‎ — все это время демонстративно не глядя на Намджуна. — Как будто кому-то из вас нужно быть еще больше, бред, — отчитывает он их. Одетый в рваные джинсы и огромную худи с HIM, Юнги выглядит немного потрепанным после вчерашней пьянки, но куда более живым, чем он. Мэтью громко хохочет и хлопает его по спине самым неловким гетеросексуальным похлопыванием в мире: — Ага, тебе же такое не нравится. Ах да. У Юнги есть свой типаж. Ему нравятся парни, которые могут сделать им жим лежа, что совершенно не та категория, в которую входит Намджун. Может, он уже не такой долговязый, каким был раньше, но по-прежнему мягкотелый. Ему слишком важен рамен из пакетов, чтобы иметь подтянутый живот. Это шок, что Юнги вообще захотел с ним спать. — Не дай им заманить тебя в свои сети, Намджун, — улыбается тот, окидывая взглядом его потную фигуру с головы до ног. Намджун готовится к очередному унижению. Но вместо отвращения лицо Юнги выражает то, что он видит только в самые редкие мгновения. Темный взгляд острых глаз, точно знающих, чего они хотят. Юнги смотрит на него так, словно хочет быть выебанным. Не Чонгуком, не Мэтью. Намджуном. И этот взгляд попадает прямо в ненасытную пасть его жадной души. Всепоглощающей необходимости быть для Юнги кем-то. Кем угодно. Это дает чувство насыщения, но не до конца. Хочется еще и еще. Они выходят из лифта, и Юнги идет рядом с ним, машет на прощание своим друзьям у их номеров и терпеливо ждет, пока он откроет дверь в свой номер. Щелчок замка, дверь открывается со скрипом и закрывается в тишине, Намджуна толкают к ней спиной. Он даже не успевает моргнуть, как Юнги молниеносно накидывается на него с поцелуями. И пусть он более чем готов расслабиться и поддаться совращению этих прекрасных рук, ему тяжело игнорировать свое извечное замешательство. — Что ты пытаешься со мной сделать? — спрашивает Намджун, все еще думая о предыдущей ночи. Юнги даже не останавливается, прижимаясь к его пропитанной потом одежде, как будто совсем не чувствует отвращения. — Мне нравится, когда ты злишься. — Я кажусь тебе сейчас милым? — рычит тот, слишком жестко хватая жмущееся к нему тело. Юнги согласно мычит. Мысли Намджуна — непрерывная мантра всего, что он слышал. Мне нравится, когда ты злишься. Ты бы знал, если бы мне не понравилось, я бы тебе сказал. Мне не нравятся нежности. В следующий раз не надо так нежничать. Юнги хочет грубости. Он темное маленькое создание, что питается всем плохим, извлекая это с самых глубин души Намджуна. Это неправильно, это идеально. Намджун хочет как следует познакомиться с его внутренностями, хочет частицы его кожи под своими ногтями. И он делает это — ради них обоих. Юнги ахает, когда его поднимают с пола, и к тому времени, как его спина с силой ударяется о кровать, дышать уже невозможно. Пружины скрипят, пытаясь увернуться. Он тащит Намджуна на дно. Им нужно поговорить об этом. Но для разговоров нет места — Юнги позаботился, чтобы не было. Он продолжает давить, пока его не прижимают к постели, продолжает цепляться за спину Намджуна и лизать его рот. Они сбрасывают одежду, их уносит, уносит слишком далеко, и он продолжает давить. Член опять набух слишком быстро — Намджун мог бы смутиться, но не тогда, когда Юнги прямо здесь, вместе с ним. — Погоди, — голова на миг проясняется, — мне нужно в душ, господи. — Нет, нет, — тот продолжает тянуть его вниз, не позволяя сбежать, — сходишь потом, мне пофиг. Намджун поддается жажде вновь впиться в его шею и тут же чувствует удовлетворение при виде расцветающей красноты на коже — ведь она будет здесь и завтра. Он обхватывает шею Юнги и проводит большим пальцем по горлу, нажимает на свежий засос. — Тебе реально нравится, — комментирует тот (почти унижающе). Намджун просто согласно кивает и наклоняется, чтобы поцеловать еще, без ума от его симпатичного вида. — Помечать меня. Думаешь, ты мной владеешь? А это хороший вопрос. Боже, он мечтает, чтобы можно было ответить «‎да»‎. В самом уважительном, не-ревнивом, полностью сексуальном смысле он и правда хочет услышать, как Юнги говорит ему эти восхитительные слова. Я твой. От одной только мысли об этом по его телу проходит дрожь. Юнги поднимает брови — слишком самодовольный для того, кого прижали к кровати с рукой на шее. Намджуну хочется дать отпор. Но вместо этого он просто подтверждает свою ничтожность — как и всегда. — Блять, я знаю, что нет. Что-то меняется — тень неуверенности, бегающий взгляд, неловкое поерзывание. Слова, которые он слышит, повергают его в шок: — Но ты единственный, — бормочет Юнги, будто сам озадачен своим признанием. Будто сердце Намджуна не пропускает удар. Это опасные слова. Они заводят его туда, куда он стойко пытался не заходить: куда-то, где есть место оптимизму, туда, где нет настоящей реальности. Намджун хмурится, будучи не уверен, нуждается ли в объяснениях, в уточнении этого признания, которое скорее всего является просто-напросто игрой разума. — Что? — с учетом занятой им доминантной позиции, его голос до смешного слаб. Они оба тяжело дышат, его рука по-прежнему спокойно лежит на шее Юнги в самом комфортном объятии на свете. — Ты единственный, кто может это делать. Намджун резко садится. — Погоди— что? Звучит так, будто это что-то значит. Что-то настоящее. Но Юнги просто тянет его обратно, пытаясь продолжить начатое, поцеловать его так, словно не сбрасывал эту бомбу. Намджун в растерянности, а тот уже пытается стянуть с него футболку, все еще преследуя цель быть оттраханным. — Чонгук просто пытался тебя выбесить, ты и сам это знаешь, — говорит он ему прямо в рот, отказываясь прерываться. Руки мертвой хваткой удерживают затылок Намджуна — нет ни единого шанса поднять голову и проверить, есть ли на лице Юнги признак—... да хоть чего-нибудь. Может, раз он так резко меняет тему, это засекреченная частичка его души, которую Намджуну выпала честь узнать. Узнать и раскрыть нечто погребенное на самой глубине, запертое в гробу и оставленное там гнить — и Юнги не хочется признаваться в этом вслух. Обнажение подобных вещей — слишком трудное дело. Но с этим можно работать. Намджун будет аккуратен и справится. Это стоит усилий и терпения — как и все, касающееся Юнги. И он продолжает. Они раздеваются, тот уже безумен — ни на секунду не позволяет увеличить расстояние между их телами, из-за чего снимать одежду становится куда сложнее. Намджун не привык, что за него цепляются, особенно если это делают руки Юнги. Он позволяет ему творить все, что хочется. Одежда сорвана, тела прижаты друг к другу, опередив их самих. — Вымести свою злость на мне, — низким, дрожащим голосом говорит Юнги. Он проводит своими ногтями по голой груди Намджуна, оставляя полосы краснеющей кожи. Просьба подчеркивается крепким сжиманием его члена. Намджун сглатывает, уже на грани, чтобы уступить. Им нужно поговорить. Ему нужно выяснить его границы, выяснить, что Юнги имеет в виду под своим ебаным «вымести злость на мне»‎. Жужжащие мысли разлетаются в один миг, стоит тому развести ноги и сообщить, что он уже растянул себя сам — не мог терпеть, хотел быть сразу готовым. Почувствовав теплую влажность под пальцами, Намджун тут же забывает любые сомнения. Слишком быстро. — Ты здоров? — вдруг спрашивает Юнги, не сводя глаз с его члена. — Да, естественно, — не думая, отвечает он, опьяненный ощущением от лежащего под ним парня. Тот зарывается в его шею и мягко бормочет: — Тогда пометишь меня? — сначала Намджун не понимает, о чем он, слишком занятый потиранием об его тело, и торопливо кивает в ответ, решив, что это о засосах. Но затем следует уточнение: — Внутри и снаружи. Намджун останавливается, и из его рта вырываются ругательства. Юнги обнимает его еще крепче и толкается бедрами вверх. — Ты единственный. Должно быть, у него галлюцинации, потому что звучит пиздец как романтично. Все, что говорит Юнги. По вине этих слов его сердце трепещет так же сильно, как пульсирует член — идеальное описание: именно так этот парень влияет на Намджуна. — Блять, — красноречиво отвечает он; его мозг наконец-то находит связь с реальностью, и он спешно покидает постель в судорожных поисках смазки. А еще ударяется пальцем ноги в процессе — Юнги не перестает хохотать, пока Намджун роется в своем чемодане, но к тому моменту, как тот опускается между соблазнительно разведенных ног, никто из них не потерял ни капли запала. Растягивание Юнги это особенный, ценный опыт. Возможно, сейчас это не необходимость, но Намджун не может пропустить такой важный этап. Как только он касается его простаты, все нетерпеливые жалобы сходят Юнги на нет. Это мило, и Намджун сообщает ему об этом — а тот закатывает глаза. Сначала — раздраженно. Потом — от удовольствия. К тому моменту, как он прижимается смазанной головкой к дырочке, скорость его сердечного ритма уже становится поводом для беспокойства. Без презерватива ощущается еще интимнее — как новый уровень разврата, пополнивший их постоянно растущий список. — В этот раз не вздумай сдерживаться, — угрожает Юнги. В постели, вся его дерзость это попытка получить желанную грубость в ответ. Ну до чего же очаровательно. Даже хочется вновь поддразнить, но Намджун боится, что тогда все сразу закончится. Ему интересно, как много он сможет услышать. Вот только в конечном итоге он просто трус. У него не выходит не беспокоиться. — Я не могу... делать это, не зная твоих границ, — признается он, медленно проникая внутрь, чтобы стереть разочарованное выражение с лица Юнги. Это срабатывает: тот тут же расслабляется на постели, его глаза закрываются, горло вибрирует от удовольствия. Сначала медленно. Пара секунд, чтобы глотнуть воздуха. Намджун изо всех сил старается не застонать от этого ощущения — он хочет слышать малейший звук, любой признак того, что это реально. — Я—, — шумно вздыхает Юнги, пытаясь притянуть его ближе, из-за чего тот слишком быстро входит в него до упора. Они оба ахают. — Я хочу всего. Его щеки красные, а сосредоточенное выражение лица причиняет Намджуну боль — он бы хотел, чтобы Юнги было как можно комфортнее. Но все, на что он способен — просто трахнуть его. — Так жестко, как захочешь, — слышится сорванный голос. Это так отличается от всего, что было прежде — новый уровень уязвимости. Для Юнги совсем непросто раскрывать свои истинные желания, но он все равно просит Намджуна — и Намджуну до боли хочется ему поддаться. — А вдруг будет слишком жестко? Никогда и ничего в своей жизни он не хотел так сильно, как трахнуть его слишком жестко. — Тогда я, блять, скажу, — цокает Юнги, разочарованно ерзая на простынях, пока Намджун удерживает его бедра звериной хваткой. — Ты же знаешь, что я скажу. Юнги может за себя постоять. Он показывает свое доверие и заслуживает того же в ответ. Молчание воспринимается как отказ, и он продолжает давить: — Нахуя тогда нужен твой дурацкий огромный член, если ты даже не можешь— Намджун сдается. Выражение лица Юнги, когда он почти полностью выходит его из дырочки, могло бы вызвать смех, не будь он так возбужден. И то, каким безвольным становится нежное тело, как только его грубо переворачивают на живот, ставит точку в любом веселье. В итоге Юнги оказывается лицом вниз, вдавленный в постель, и все его жалобы исчезают без следа, когда Намджун вбивает свой член обратно. Он издает короткий удивленный вздох — приглушенный подушкой, но безумно милый. Намджун еще не срывается, пока нет. Он начинает неторопливо и глубоко, проводя рукой по его спине, любуясь татуировкой дракона, покрывающей неожиданно широкую спину, и наблюдая за тем, как его член выскальзывает и проникает обратно. Пока еще не должно быть так невыносимо приятно, движения до боли медленные — но у него уже текут слюни от удовольствия. Ощущения куда интенсивнее, чем раньше, никакой преграды между телами, и горячая узость захватывает его чувства без остатка. — Жестче, — в который раз недовольно бурчит Юнги, толкаясь назад — за этот вид можно умереть. — Давай. Намджун игнорирует. Ему нравится его бесить. Он садится и делает паузу, чтобы полюбоваться на его задницу, обхватывая рукой мягкую кожу и обнаруживая розовизну. Его рот невольно раскрывается от этой картины — а Юнги не перестает ругаться. — Блять, ты такой капризный, — цокает Намджун. Трясущимися руками он хватает его костлявые бедра и наконец перестает сдерживаться, как следует толкаясь вперед, чтобы тот заткнулся. — А ты такой—, — начинает Юнги, но прерывается, чтобы задушено мяукнуть в подушку. Намджун теряет рассудок. — Неумеха. У него больше нет сил бороться. — А ты все равно возвращаешься ко мне. Его голос хриплый, он несет какой-то бред, но дрожь бледного тела призывает его продолжать. — Ты мог выбрать кого угодно, но течешь именно по моему дурацкому огромному члену, — каждое слово подтверждается жестким толчком, подчеркивается сорванным воскликом Юнги. — Мне стыдно за тебя, хен. Грубить Юнги кажется чем-то фундаментально неправильным. Проблема в том, что все неправильное, что происходит в постели, делает с поехавшим мозгом Намджуна нечто такое, какое, возможно, делает с собакой, когда та получает удовольствие от разрывания в клочья какого-то важного предмета. Еще бóльшая проблема в том, что Юнги это пиздец как нравится. Слишком хорошо, чтобы быть правдой. Тот вцепляется в простыни и ударяет ногой по постели. В этой позе он еще бесстыднее чем обычно — а может, это из-за грубого обращения, но так или иначе, Намджуну необходимо увидеть выражение его лица. Стон, который издает Юнги, когда его тянут за волосы, чуть не приводит к преждевременному оргазму. (Опять). Намджун прекращает движение и использует свою хватку, чтобы повернуть его голову в сторону, и наклоняется для небрежного поцелуя. Из-за этого его член оказывается вжат максимально глубоко, за что он получает сильный укус за губу. Наверное, у него пойдет кровь. Он вжимается еще сильнее. Юнги всхлипывает. — Не слишком—, — задыхается Намджун, пытаясь взять себя в руки. Лицо Юнги полностью красное, его глаза влажные, пухлые губы открыты. Он еще никогда не выглядел так прекрасно. Намджун задумывается, сможет ли он трахнуть его так сильно, чтобы заставить пускать слюни прямо на простыни. — Я не хочу сделать тебе больно, не слишком жестко? Отчаянное выражение лица Юнги сменяется на куда более знакомое — хмурое, со сведенными к переносице бровями. Твердо, глядя Намджуну прямо в глаза, он говорит следующее: — Я хочу, чтобы было больно. Что ж, тогда. Требуется несколько секунд, чтобы сексуальный шок Намджуна рассеялся, и как только он осознает смысл этих слов, власть тут же бьет ему прямо в голову. — Блять, — выпаливает он; бедра невольно толкаются вперед. Юнги пытается спрятать лицо в подушке, но его по-прежнему крепко держат за волосы. Намджуну срывает башню. Он трахает его так интенсивно, как может; кусает за шею, чтобы сдержаться и не заскулить в голос. Юнги расцарапывает его руку, хватаясь за нее из последних сил. Намджун замечает странные движения его бедер — словно тот хочет ему помочь, но терпит неудачу из-за веса сверху. Тогда он замедляется, чтобы спасти себя от неминуемого конца, и понимает, что Юнги слабо пытается тереться об кровать своим членом. Мило. Это так мило. — Тебе все мало? — спрашивает он в его шею, покачивая бедрами и погружаясь на всю длину, ощущая, как туго сжимается дырочка. Юнги качает головой, пытаясь скрыть свои настоящие помыслы — он дрожит так, словно уже на грани оргазма. Намджуна не обманешь. Обернув руки вокруг его живота, он приподнимает Юнги вверх, чтобы опустить на свои колени и прижаться грудью к его спине. Ощущения от этой позы уже иные — словно он до упора погружен в самую сердцевину плоти, что только подтверждается бездыханными хрипами в ответ. Тогда он начинает лениво толкаться вверх, сосредотачиваясь на том, чтобы водить руками по всему телу Юнги, играть с пирсингом сосков, поглаживать напряженный живот, царапать внутреннюю сторону бедер. Голова Юнги падает ему на плечо; теперь у него есть возможность поднимать таз, и он делает это самостоятельно, а его ноги широко и бесстыдно разведены в стороны. Их обоих уносит. Движения становятся чуть более томными, почти мягкими. Естественно, Юнги принимает меры. Намджун не реагирует, когда чувствует, что его руку двигают — он ожидает, что ее поднесут к члену Юнги, где тот достоин получить ласку. Однако вместо этого рука оказывается поднесена к горлу. Почувствовав, что Юнги сжимает его руку своей, Намджун распахивает глаза. — Что ты—, — ахает он и получает злобное «‎ч-ш» в ответ. — Хен? — Давай, — он еще никогда не слышал, чтобы тон Юнги был настолько отчаянным. Не стоит этого делать. Он не делал этого уже давно, тем более — без подробного обсуждения, без обозначения четких границ заранее. Давление на его руку отдает импульсом прямо в член. Намджун может чувствовать каждый вдох, каждое взволнованное, предвкушающее сглатывание Юнги. ⠀ ⠀ Юнги знает, чего он хочет. И достаточно доверяет Намджуну, чтобы попросить. Им обоим до слюней это нравится. А Намджун всего лишь слабый человек. — Ты скажешь, если будет слишком. Скажешь же? — спрашивает он, изо всех сил пытаясь действовать слаженно, цепляясь за крупицы ответственности. — Ущипни меня, если захочешь остановиться, или ударь, или что угодно. Хорошо? — Ага, да, — кивает Юнги, нетерпеливо извиваясь на его коленях — только рука по-прежнему держит обоих на месте. Даже от малейшего давления у них уже перехватывает дыхание. Без сомнения, это самый эротичный момент за всю жизнь Намджуна — самый красивый человек, которого он когда-либо видел, прямо сейчас сидит на его члене, полностью в его власти, жаждущий быть придушенным еще сильнее. Намджун не продержится долго. С одной рукой вокруг шеи Юнги, с другой — вокруг тонкой талии, он держит его в своих тисках и начинает неумолимо трахать. Сначала он даже не сжимает пальцы, но затем тот снова выражает свое недовольство, и он все-таки поддается. Юнги тает. Он с такой готовностью впадает в это сладостное состояние, что вполне мог бы мурлыкать — наконец, он избавляется ото всех недовольств и позволяет Намджуну делать так, как хочется. Мало-помалу давление усиливается, мало-помалу Намджун теряет голову. Из-за слишком сильного толчка он нечаянно слишком сильно сжимает горло — Юнги расцарапывает его до крови и кончает без рук. Намджуну конец. Все равно как если бы разум с концами покинул тело. Он ослабляет хватку, но оставляет руку на его шее, пытаясь спросить, все ли в порядке, но вместо вопроса издает смущающий стон. — 'се норм, — заверяет Юнги, хотя еле держит себя на ногах, — продолжай, я хочу чувствовать. Получив поощрение, Намджун начинает бездумно, безмозгло втрахиваться в его тело, вцепившись в бедра, пока не изливается внутрь. Внутрь Юнги. Это длится вечно, и, вероятно, все это время он не прекращает стонать. Это должно смутить, но ему слишком хорошо, чтобы он чувствовал что-то еще, помимо наслаждения. Восстановив дыхание, он хмыкает и мягко прижимается к его шее. Фырканье. Намджуну даже не сразу удается сконцентрировать свое внимание, чтобы задаться вопросом, к чему оно. Господи, он обнимает Юнги. — Ой, — говорит он, выпуская его из объятий, но продолжая придерживать одной рукой. Язык вдруг чувствуется слишком большим для рта, по всему телу расползается слабое покалывание. — Блять, прости. Все хорошо? Не слишком жестко? Голова Юнги опускается, и волосы закрывают его лицо, поэтому Намджун не видит глаз. — Намджун, я же сам просил, ты меня даже толком не придушил. Он облегченно вздыхает и наклоняет его голову к себе, отодвигая пряди, чтобы увидеть блеск глаз, красноту щек и, что более важно, улыбку. Вытащить член целое испытание. Будет ложью сказать, что Намджун не пялится, полный благоговения, как его сперма стекает вниз по ногам Юнги. Тот подшучивает над ним, и он улыбается, слишком довольный, чтобы на самом деле почувствовать стыд. Это можно оставить на потом. В этот раз беспорядка оказывается больше, чем в прошлый, поэтому они уже не могут просто провалиться сон (или сбежать) и в итоге принимают душ вместе. В ванной как всегда слишком ярко. Юнги покрыт потом и спермой, волосы спутаны, он не скрывает усталости — и выглядит так красиво, что Намджун не знает, куда деваться. Он хочет продолжать трогать, прижимать его как можно ближе, ни на минуту не переставать целовать и затащить обратно в постель, не оставив ни единого шанса на побег. Но он сдерживается. Немного. Разве что позволяет себе побыть прилипчивым — под видом беспокойства. Юнги заставил его действовать слишком грубо, и Намджун не может дать ему вести себя как ни в чем не бывало. Он выхватывает у него гель для душа и настаивает, что позаботится о нем сам. Юнги, как обычно, воспринимает это прохладно. Немного насупившись, он стоит под теплым душем, пока Намджун моет его так нежно, как только умеет. Это вполне может быть интимнее, чем сам секс. — Ты реально пиздец какой милый, — он позволяет словам сорваться с языка. Колени ватные, как и его мозг: он слишком переполнен чувствами, чтобы волноваться о ерунде. Юнги по обыкновению отводит взгляд. — Приму это как оскорбление. — Хорошо, — ухмыляется Намджун и поворачивает его спиной, чтобы уделить внимание заду. Юнги нравятся комплименты. Он будет изо всех сил ныть и шипеть в ответ, но Намджун видит, что скрывается за этой маской. Просто очередной пункт в бесконечном списке деталей, которыми этот парень сразил его наповал. Он пытается не переборщить с заботой. Хоть Юнги и не против выражения привязанности, а возможно, даже мягких прикосновений, он совсем не любит снисхождения. Так что Намджун заботится тихо. Они выходят из душа, завернутые в полотенца, и он ведет Юнги прямо в кровать. Тот слишком устал, чтобы беспокоиться о бардаке, поэтому забирается обратно и позволяет укрыть себя одеялом. Все это время Намджун не дышит. Медленно, осторожно, непринужденно, он тянет Юнги к себе. И Юнги поддается. Он позволяет себе быть втянутым в его объятия и даже сам жмется к груди, не проронив не единой жалобы. — Так нормально? — спрашивает Намджун, словно они занимаются чем-то опасным. Но это объятия после секса — и ему действительно страшно. Сперва он даже не слышит, только чувствует — довольное маленькое «угум», прокатывающееся по коже. Тогда он разрешает себе вздохнуть. Поначалу они оба чувствуют напряжение. После всего, что между ними было, они все еще пытаются свыкнуться с чем-то настолько простым. Проходит время, прежде чем Юнги расслабляется в объятиях, а затем кладет руку ему на талию. Он проводит пальцем по коже, и Намджуну становится щекотно — тишина разрывается его идиотским смехом. Лицо Юнги все так же спрятано, но его плечи трясутся, что явно свидетельствует о том, что ему тоже весело. Нежный поцелуй в плечо заставляет Намджуна расслабиться. До ночи еще далеко, но последствия тренировки уже настигают его тело вместе с отголосками похмелья — ну, и интенсивного секса. Занятый купанием в удовольствии от того, что его руки обнимают Юнги, он засыпает прежде, чем успевает спохватиться, останется ли тот с ним. Когда Намджун просыпается, Юнги прижат еще ближе.