Choices

Хогвартс, 1013 г.

Часть I: САЛАЗАР В замке есть комната, которая открывается только тогда, когда действительно нужна. Ее нельзя увидеть ни на одной карте или найти с помощью какого-либо заклинания. Оказавшись внутри, его обитатели чувствуют себя в безопасности, комната заботится о них, обеспечивая всем необходимым – комфортом, удовлетворением и счастьем. Идея принадлежала Салазару, а остальные потакали ему. Потакали его паранойе. Для Салазара очень важно иметь безопасное место, где можно спрятаться. На самом деле, именно благодаря подобному месту он остался жив. Однажды, когда ему было шесть лет, мать разбудила его посреди ночи. Вокруг было много криков и беготни. Вся их семья жила в маленьком коттедже в сельской местности. Все его братья, кузены и дяди работали на полях, в то время как женщины стирали, сеяли и готовили. Дом был полон людей, смеха и жизни. Салазару это нравилось. Он любил их всех. Но в ту ночь крики не были пьяными или радостными. Они были пугающими. – Пойдём, мой дорогой, мой милый, пойдём, пойдём, – ворковала его мать, вынося его из дома через лужайку к маленькому сараю, который они использовали для хранения инструментов и вяленого мяса. Она разбросала ящики и другой мусор, прежде чем расстелить одеяло на земле в углу и жестом предложила ему лечь. Салазар слишком устал, чтобы задавать вопросы. – А теперь спи, дорогой, – поцеловала она его в макушку. – Всё будет хорошо. Но ты должен оставаться здесь, ладно? Не двигайся, не издавай ни звука, пока я не приду за тобой, хорошо? Сэл? – Хорошо, мамочка, – пробормотал он невнятно, уже в полусне. – Хороший мальчик. Он смутно осознавал, что она расставляет вещи по местам перед ним. Прячет его от посторонних глаз. Это был последний раз, когда он видел свою мать. Это был последний раз, когда он видел кого-либо из своей семьи. В магловском городке, расположенном в дне езды отсюда, о них ходили слухи. О том, кем они были. Как добрые христиане, они не могли позволить, чтобы такая мерзость жила среди них. Семья ведьм и колдунов. Поклонники дьявола. Салазар никогда не узнает, что именно произошло. Почему его семья не использовала магию против них. А если и использовала, то почему это не сработало. Он спал в сарае. А когда он проснулся, его семья была мертва, а их дом тлел в лучах восходящего солнца. Пламя еще не совсем погасло. Для Салазара важно иметь место, где можно спрятаться. Это особенно важно в месте, созданном для детей. Хогвартс живой – это не просто здание, а живое существо, которое думает, чувствует и действует. Он защищает каждого ребенка в своих стенах. Это суррогатная мать. Которая защитит своих детей, когда монстры начнут искать их в ночи. Вот почему он добавил эту комнату в планы школы, вот почему он придумал сложные заклинания, необходимые для того, чтобы это стало возможным. Он потратил месяцы на то, чтобы в случае необходимости это место появилось. На случай, когда ученикам больше всего понадобятся их матери. И всё же, когда Комната был вызвана в первый раз, это был не испуганный ученик, нуждающийся в убежище. Это были двое мужчин, застывших в тёмном коридоре. Их голоса были тихими и отчаянными, а руки – ещё отчаяннее. У них было место, где можно спрятаться. Чтобы быть вместе. Чтобы обезопасить себя – не обязательно от монстров, но от всех остальных. От всех, кто никогда не поймёт. Салазар не предполагал такой необходимости, когда строил Комнату. Такая необходимость даже не приходила ему в голову. И всё же вот уже много лет он находится здесь, в этой Комнате, созданной только для них двоих. Он перестал воспринимать это место как место отчаяния, последнее прибежище и начал думать о нем как о доме. Это слово он не употреблял с тех пор, как ему исполнилось шесть лет. Он смотрит на картину с изображением ночного неба, когда слышит, как позади него открывается дверь. Салазар всегда любил ночь. Звёзды. На их орбитах сосредоточено будущее, и Салазар завидует им. Больше всего на свете он хочет дотянуться до них и украсть их секреты. Мужчина, который входит в комнату, не произносит ни слова, его шаги замедляются лишь на мгновение, прежде чем он шагает вперед, его выдаёт звук ножен, лязгающим о бедро. Не колеблясь и не дожидаясь разрешения – он никогда не умел ждать чего-либо – он обнимает Салазара одной рукой за талию, а другой прижимает к своей груди, притягивая их друг к другу так близко, чтобы между ними не остается свободного пространства, чтобы его тепло проникло сквозь одежду и заставило Салазара покраснеть. – Годрик, – тихо произносит он, когда другой мужчина касается носом его шеи, оставляя нежные поцелуи вдоль подбородка. – Годрик, – повторяет он, безуспешно пытаясь придать своему голосу больше властности. – Нам нужно поговорить. – Пока нет, – говорит Годрик, уткнувшись в его кожу, отчего по телу пробегает дрожь. – Я весь день только и делал, что орал на тебя через стол. Я просто хочу, чтобы это продлилось ещё немного. Я просто хочу, чтобы ты был со мной. Вспомнил, каково это, когда ты принадлежишь мне. Салазар откидывает голову на плечо Годрика, предоставляя тому больше доступа к шее. – Я всегда твой, – что, к его смущению, является трогательной правдой. В конце концов Салазар оборачивается, потому что должен, потому что больше не может этого выносить, и тогда они целуются по-настоящему. Они любят, ссорятся и целуются одинаково. Годрик прижимает его спиной к стене, Салазар запускает руку ему в волосы, яростно сжимает пряди. Страх, гнев и предательство, которые они оба испытывают, плещутся на поверхности. Подавляют остальные чувства. Никогда прежде им не было так плохо рядом друг с другом. Так больно. Они отрываются друг от друга, прижимаясь лбами, руки Годрика – большие и грубые, как и всегда, – держат лицо Салазара словно драгоценность. Пальцы Салазара вцепились в ворот его рубашки. Долгое время никто из них не произносил ни слова, застыв вот так, тяжело дыша. Здесь. Мысль эта пронзает Салазара. Я хочу всегда быть здесь. – Сэл, – голос Годрика хриплый, он проводит большими пальцами по его щекам, – ты должен забыть об этом. Салазар моргает, пытаясь прийти в себя, выбросить из головы мысли о губах, языке и нежных руках. Он чувствует, как его тело напрягается. – Просто для ясности, – холодно говорит он, – под «этим» ты имеешь в виду убийство всей моей семьи? Годрик вздыхает, словно это на него напали. – Хорошо, – Салазар неуклюже отстраняется, подходит к камину и хватается за каминную полку, чтобы не упасть, ему нужно что-то держать в руках, иначе есть большая вероятность, что он ударит Годрика. – Просто проверяю. – Эти дети не несут ответственности за то, что с вами случилось. – Нет, они просто будут нести ответственность за то, что это случится с кем-то другим. Раздается звук приближающихся шагов, как будто Годрик собирался подойти к нему, но передумал. Умный мужчина. – Они имеют полное право находиться здесь, – в конце концов говорит Годрик. – Они превосходят нас числом, – шипит Салазар, вцепившись в мантию так сильно, что костяшки пальцев грозят проткнуть кожу. – Они превосходят нас числом повсюду, а теперь ты хочешь впустить их и сюда? В это пространство, которое предназначено только для нас? Где мы будем свободны от их предрассудков и ненависти? Ты хочешь рассказать им все наши секреты, чтобы они могли сбежать и разоблачить нас перед своими родителями, которые, без сомнения, начнут появляться в каждом городке волшебников с гребаными вилами? – Сэл, – в его голосе больше грусти, чем чего-либо ещё. – Не все такие. Ты не можешь всю жизнь думать, что все люди жестоки. – Все люди жестоки, – «кроме тебя», – не говорит он. Потому что у него всё ещё есть чувство собственного достоинства. Годрик издает разочарованный звук, прежде чем, наконец, пересечь комнату. Он снова заключает Салазара в объятия, уткнувшись лицом ему в шею. Сэл хочет сопротивляться, хочет дать отпор, но он всегда был слабым, когда дело касалось Годрика. Слабым и голодным. – Ты не жестокий, – в конце концов говорит Годрик. Салазар сухо усмехается, чтобы скрыть, как эти слова что-то нежно задели в нём. Ту его часть, которая отчаянно хочет стать героем этой истории. – Кандида бы с тобой не согласилась. Ссора между ними произошла недавно, и это причиняет боль, хотя Сэл никогда бы никому в этом не признался. – Кандида не знает, о чем говорит. Кроме того, ты нравишься Пенелопе. – Пенелопе нравятся все. Он чувствует, как Годрик улыбается в его ключицы. – Верно. Через мгновение Салазар вздыхает, ещё больше растворяясь в тепле Годрика. – Предполагается, что мы здесь должны быть в безопасности, – тихо говорит он. – Так и есть. – Мы не можем им доверять. – Ты должен перестать думать об этом как о «них» и о «нас», мы едины. Они владеют магией, как и мы с тобой. Маглорожденные или нет, они волшебники и ведьмы, и их нужно обучать. – После всего, что маглы сделали с нами, с нашим народом – вытолкнули нас на задворки общества, заставили скрываться – они не заслуживают магии. Они не заслуживают доступа в наш мир. Следует пауза, которая оказывается длиннее, чем следовало бы, прежде чем Годрик крепче обнимает его. – Я, Пенни и Кандида так решили. И разве это не похоже на удар ножом в спину? Второй раз за эту ночь Салазар отстраняется, и Годрик неохотно отпускает его. Но на этот раз, на этот раз Салазар не убегает в другой конец комнаты, не отворачивается, а смотрит прямо в лицо своего возлюбленного. – Вы решили, – повторяет он, прижав руки к бокам, сжав их в кулаки. – И мое слово ничего не значит? – Конечно, значит, – устало говорит Годрик. – Но твоё решение было отклонено. Ему хочется смеяться. Ему хочется плакать. Он не будет, он никогда этого не сделает, его отец учил его держать себя в руках. – Вы что, втроем совещались без меня? – спрашивает он. Годрик никогда не умел скрывать эмоции, и сейчас на его лице ясно читается чувство вины. – Понятно, – Салазар не дожидается ответа. – Знаешь, я не ожидал верности ни от Кандиды, ни от Пенни, но от тебя? После всего, через что мы прошли, после всего, что я тебе рассказал... – он смущен тем, что его голос срывается. – Я думал, ты поймешь. – Я понимаю. Понимаю, – Годрик протягивает руки, но не делает ни малейшего движения, чтобы сократить расстояние между ними. – Но то, что я понимаю твои чувства, не означает, что я считаю их правильными. Сэл, пожалуйста, я умоляю тебя прислушаться к голосу разума. Это дети. – Я знаю, кто они, – огрызается Салазар. – Знаешь ли? – и когда после этих слов наступает опасное молчание, Годрик решает идти напролом, потому что никогда не видит границы дозволенного. Никогда не знает, когда следует остановиться. – Ты наказываешь их за смерть твоей семьи. – Я забочусь о безопасности нашего сообщества! – Ты мстительный и недальновидный, – и теперь он начинает злиться. – Ты же умнее… – Да пошел ты. – Любовь моя… – Нет, остановись, прекрати! – он обвиняюще тычет пальцем в сторону Годрика. – Ты не имеешь права говорить со мной подобным образом… обращаться ко мне подобным образом, когда готов предать всё, что мы собой представляем, всё, чем мы когда-либо были друг для друга. Большинство людей видят в Годрике устрашающую фигуру: он высокий, широкоплечий и бородатый, всегда ходит с широким мечом за спиной и несколькими клинками поменьше, висящими на поясе у бедра. Но для Салазара он всегда будет мягким. И прямо сейчас он с удовольствием наблюдает, как тот ломается. – Это неправда, ты же знаешь, что неправда, – он делает шаг вперёд, и Салазар мгновенно достает свою палочку дрожащими руками. – Сэл… – Я уйду из школы, если ты позволишь этому случиться. Я не могу с чистой совестью стоять в стороне и смотреть, как вы трое подвергаете опасности всё, что мне дорого. Я здесь не останусь, понимаешь? И Годрик выглядит таким невыносимо печальным, что он едва не берет свои слова обратно. – Я понимаю, – грудь Салазара тяжело поднимается и опускается, всё внутри него сжимается. – Но, – Годрик, наконец, продолжает, – я не могу с чистой совестью дискриминировать детей по признаку крови. Я не таков. Это не тот мир, в котором я хотел бы жить. Теперь ломается Салазар. – Ты предпочтёшь их мне? – наконец спрашивает он напряженным голосом, глядя на человека, которому доверял больше, чем кому-либо в своей жизни. – Ты предпочтёшь мне маглов? Глаза Годрика такие грустные. Салазар хочет вырвать их. – Я люблю тебя, – в отчаянии говорит Годрик. И Салазар чуть не убивает его. – Ты же знаешь… – Убирайся, – рычит он низким и опасным голосом. Годрик умоляюще смотрит на него. – Сэл... – УБИРАЙСЯ! – он слегка взмахивает палочкой, посылая проклятие прямо над плечом Годрика, разбивая зеркало позади него. Шок и гнев мелькают на лице Годрика. – Убирайся, пока я не разорвал тебя на части. Он видит, как дергается рука Годрика, и понимает, что тот отчаянно хочет дотянуться до своей собственной палочки. Отлично. Он может ему это позволить. Может, у Годрика и есть сила, но его работа с заклинаниями всегда была неаккуратной по сравнению с Салазаром. Он ни за что не смог бы победить его в поединке. Но до этого не доходит. Вместо этого, после нескольких секунд раздумий, рука Годрика безжизненно опускается. – Хорошо, – говорит он, всё ещё стоя перед поднятой палочкой Салазара,. направленной в центр его груди. – Я уйду. Если ты этого хочешь. Нет. Никогда. Пожалуйста. – Да, – шипит он, почти уверенный, что произносит это слово на змеином языке. Годрик просто кивает, в его теле ощущается явное напряжение, когда он проходит мимо Салазара, обходя его стороной, и быстро направляется к двери. Алый плащ развевается у него за спиной. Салазар, наконец, опускает палочку, но не позволяет себе обернуться и посмотреть, как уходит Годрик. Он почти уверен, что это сломает его. – Я хотел не этого, – слышит он за своей спиной. Салазар зажмуривается. - На самом деле, всё, чего я когда-либо хотел, – это ты. Но я должен поступать правильно, Сэл, я просто надеюсь, что ты поймёшь. Я надеюсь, ты... – его голос срывается, и Салазар не знает, собирается ли он закончить эту мысль, но через несколько секунд слышит, как он прочищает горло. – Я надеюсь, ты вернешься. И с этими словами дверь закрывается.

Хогвартс, 1977 г.

Часть II РЕГУЛУС Регулус стоит в Выручай-Комнате, уставившись на картину, изображающую ночное небо. Он никогда раньше не обращал на неё особого внимания, но вблизи может оценить красоту. Бархатистая текстура неба, едва заметное движение облаков и мерцание звезд. Было бы нетрудно забыть, что смотришь на краски и холст, а не в окно. Любоваться картиной, отмечать мастерство росписи полезно, потому что Джеймс опаздывает – по крайней мере, обычно он приходит раньше, – и прекрасная картина помогает занять мысли Регулуса. Ну... вроде того. Когда мысли о картине рассеиваются, он пытается сосредоточиться на приятных моментах этого утра. На руках Джеймса, обнимающих его, на его нежных поцелуях в щёки и губы, в волосы, на его шепоте о том, что Регулус в безопасности. Что с ним всё в порядке. Он сосредотачивается на мелких деталях – текстуре его рук, тепле, легком сжатии ладони, щекотке от прикосновения большого пальца к щеке Регулуса. Он старается не думать о том, что Сириус знает о них. Или о том, что Мэри могла рассказать Джеймсу, а могла и не рассказывать. Регулус встряхивает головой, пытаясь собраться с мыслями. Просто думай о его руках. Просто думай о ночном небе. Дверь за его спиной открывается, но Регулус не оборачивается, просто закрывает глаза и выдыхает. Джеймс пришёл. Он пришёл. Он пришёл. На мгновение шаги Джеймса затихают, что необычно для него, но в конце концов Регулус слышит его приближение и как он останавливается за его спиной. – Ты можешь прикоснуться ко мне. – Регулус. И по звуку его голоса он понимает: что-то не так. – Пожалуйста, – говорит Редж. – Мне нужна минута, прежде чем мы… Пожалуйста, ты можешь просто прикоснуться ко мне? – звучит жалко. Он знает, что жалко. И несправедливо. Но он всё равно просит. И, конечно, Джеймс соглашается. Его сильные и теплые руки обхватывают Регулуса, притягивая его к своей груди. – Никогда раньше не замечал, – он указывает на картину перед ними. – Не замечал, – медленно повторяет за ним Редж, ещё раз пробегая по пейзажу глазами. – Я тоже. А сегодня – это было первое, что бросилось в глаза, когда я вошёл. Джеймс хмыкает, и Регулуса охватывает дрожь. – Очень красиво. «Ты – очень красивый», – не говорит Регулус. Он не уверен, почему не говорит. Разве что у него есть предчувствие, что сегодня Джеймс, возможно, не скажет этого в ответ. Регулус пользуется наступившим между ними молчанием. Фиксируя в мельчайших подробностях всё, что связано с этим моментом – с этим чувством, – потому что не знает, что его ждет, но знает, что это не к добру, знает, что его дни на исходе, и он хочет запомнить всё. – Я вижу тебя, – внезапно произносит Джеймс. Регулус моргает и поднимает голову, чтобы посмотреть вверх. – Видишь меня? Джеймс указывает подбородком на картину. – Звёзды. Я вижу тебя... на небе. – О, – это больше похоже на выдох, чем на слово, и Регулус не понимает, почему ему так больно. Может быть, потому, что именно здесь они начинали. Смотрели на звезды в небе. В конце концов Джеймс вздыхает, и дыхание щекочет ухо Регулуса. – Редж. – Я знаю. – Хорошо. Он делает глубокий вдох и поднимает руки, чтобы крепче прижать Джеймса к себе. Он дает себе ещё пять секунд. Одна. На Джеймсе малиновый джемпер. Не гриффиндорский, но достаточно похожий. Он почти всегда одевается в цвета факультета. Регулус не знает, специально ли это, но подозревает, что нет. Две. От него пахнет чистотой. Должно быть, он с утра принимал душ. Он пользуется обычным мылом и каким-то хвойным лосьоном после бритья. Три. Джеймс крупнее Регулуса, поэтому, когда они стоят вот так, кажется, что он заслоняет от них весь мир. Есть только Джеймс. Четыре. Иногда очки задевают нос Регулуса, когда они целуются. Но по какой-то причине ему это нравится. Каждый раз, когда они касаются его кожи, это напоминает ему о том, что он целует Джеймса Поттера. Пять. До этого он никогда не понимал разницы между домом и местом проживания. Регулус открывает глаза и с усилием высвобождается из объятий Джеймса, поворачиваясь к нему лицом. Джеймс выглядит несчастным: усталый и бледный, глаза покраснели. Может, он и не плакал, но был близок к слезам. – Сириус? – пытается угадать, но Джеймс качает головой. – Регулус. – Пожалуйста, перестань произносить моё имя таким тоном, будто оно причиняет тебе боль. Джеймс вздыхает, прежде чем сесть на край кровати. Он опирается локтями на колени, сцепив руки и опустив голову. Регулус остаётся на месте. – Я снова говорил с Мэри, – наконец говорит Джеймс. Регулус изо всех сил старается не поморщиться. – Хорошо. Джеймс не смотрит на него – не может смотреть на него, – что никогда не ведёт ни к чему хорошему. Регулус подавляет желание плотнее натянуть рукав на предплечье. Она бы так не поступила, не так ли? Она бы ему не сказала? Особенно после её сегодняшнего предупреждения? – Сегодня утром ты сказал мне, что тебя там не было, когда на нее напали, – осторожно продолжает Джеймс, словно боится, что если он будет говорить слишком резко, то он, или Регулус, или они оба разобьются вдребезги. Возможно, он не ошибается. Регулус наблюдает, как плечи Джеймса поднимаются и опускаются, когда он, наконец, поднимает глаза. – Это была ложь. На самом деле это не вопрос, но Регулус чувствует, что в любом случае должен ему ответить. – Да. Джеймс кивает, хотя движение неровное, прерывистое. Регулус наблюдает, как он борется с собой, смотрит, как он прикусывает нижнюю губу. – Зачем? – он кажется таким маленьким, произнося это. Регулусу приходится прочистить горло, прежде чем заговорить, потому что он боится звука своего голоса. – Зачем что? Джеймс выглядит таким чертовски грустным. – Зачем ты солгал? – Ты знаешь зачем. Джеймс приподнимает бровь, но больше ничего не говорит Регулусу. Не предлагает ему выхода, просто ждёт, когда он сам все объяснит, произнесет трусливые слова вслух. – Потому что. Потому что ты бы никогда не понял. – Понял что? Регулус разочарованно разводит руками. – Почему я должен был это сделать. Джеймс просто продолжает смотреть на него, и внезапно Регулусу хочется, чтобы он снова уставился на свои колени. С этим было легче справиться, чем с таким пристальным вниманием. – Почему тебе пришлось стереть ей память, чтобы защитить нападавших? Регулус беспомощно смотрит на него. – Да. Они мои друзья. – Как? Как они могут быть твоими друзьями после того, что сделали? Как можешь ты, из всех людей… – Не делай этого, – рычит Регулус. Джеймс начинает выглядеть раздраженным. – Не делай чего? – Не говори так, будто у нас с Мэри Макдональд есть что-то общее. Жалость сильнее раздражения. – Редж, они изнасиловали её. – Они этого не сделали. Я остановил их. Но Джеймс запрокидывает голову и вздыхает, словно ищет помощи у высших сил. – Она была без рубашки. – Я остановил их, – повторяет Регулус сквозь стиснутые зубы, сжимая руки в кулаки. – Ничего не случилось. – Очевидно, что-то случилось. И многое могло бы случиться, если бы ты не вмешался. Как ты можешь просто переступить через это? Как ты можешь защищать их после этого? Ты… ты же сопереживаешь ей? – Почему это? – холодно спрашивает Регулус. – Не знаю, заметил ли ты, но я не испытываю симпатии к большинству людей. Джеймс выглядит искренне удивленным этим заявлением. – Это неправда. – Клянусь, так и есть. Джеймс просто качает головой, проводит рукой по лицу и каким-то образом умудряется выглядеть одновременно и моложе, и старше, чем есть на самом деле. – Не понимаю, как ты можешь злиться на меня прямо сейчас. – Я не сержусь на тебя, – говорит Регулус, хотя даже он должен признать, что его голос определённо звучит сердито. – Я не сержусь на тебя, – повторяет он. – Я... просто… это звучит так просто, когда говоришь ты, но в данный момент... есть так много факторов, которые я должен постоянно учитывать, так много последствий, которые намного серьезнее того, что происходит в этой гребаной школе, – когда Джеймс просто безучастно смотрит на него в ответ, Регулус заставляет себя продолжить. – Эван и Барти – мои единственные союзники. Если я потеряю их, у меня не будет никого, кто мог бы прикрыть мне спину. Я не согласен со всем, что они делают, и видит Бог, иногда они могут быть гребаными идиотами, но я... я не выживу без них. Ты понимаешь? Он пытается. Регулус знает, что он пытается. Джеймс всегда старается. Но он также знает, что Джеймс Поттер никогда по-настоящему не сможет понять. – Это... плохо, Регулус, – наконец произносит Джеймс. – Неправильно. Я понимаю, что сейчас всё действительно запутано, – он не понимает. Он вообще ничего не понимает, – но то, что случилось с Мэри, выходит за рамки допустимого. И ты помог этому случиться, помог им выйти сухими из воды. – Я говорил им, что они идиоты. Джеймс холодно усмехается. – Идиоты? Регулус, они изнасиловали ее. – ПРЕКРАТИ ПОВТОРЯТЬ ЭТО. В его голосе слышится ярость. Он заполняет пространство и стучит зубами. После этого наступает мертвая тишина, как будто только что взорвалась бомба, глаза Джеймса за стеклами очков расширяются. – Хорошо, – наконец произносит Джеймс, словно разговаривает с испуганным животным. Он проводит рукой по волосам, явно пытаясь собраться с мыслями. – Ладно, – он оглядывается на Регулуса и вдруг кажется таким растерянным. – Я не знаю, что нам делать дальше. Регулус знает, как это прозвучит, ещё до того, как произнесёт первое слово. По-детски. Капризно. Но это не мешает словам слетать с его губ. – Мы идём спать. – Редж... – Мы ложимся спать, а потом просыпаемся и идём дальше, потому что всё уже закончилось, и мы ничего не можем изменить. Джеймс просто продолжает смотреть на него, как побитый щенок. – Я не могу так. «Ты можешь», – хочет возразить Регулус. Отчаянно хочет поспорить. Ты можешь. Я знаю, что можешь. Я делаю это постоянно. Просто не думай об этом. Просто спрячь это подальше. Я покажу тебе. Я научу тебя. Ты можешь. Ты можешь. Ты можешь. – Я знаю, – вздыхает Регулус, его плечи опускаются, и он отворачивается от Джеймса, не в силах больше смотреть на него. Он хватается за каминную полку, пытаясь дать себе время подумать. – Что... – начинает он и тут же замолкает, стараясь вернуть контроль над своим голосом. – Что ты хочешь, чтобы я сделал, Джеймс? – спрашивает он наконец, обращаясь к стене. – Скажи мне, и я сделаю это. Снова молчание. Боже, Регулус, блять, ненавидит тишину. Через несколько минут он слышит, как Джеймс встает и направляется к нему. Он снова заключает Регулуса в объятия, и Редж так благодарен ему, что издает смущающий скулящий звук и снова падает Джеймсу на грудь. – Я знаю, что пребывание в том доме, с твоей матерью, со всеми ними, я знаю, что это тебя напрягает, – мягко говорит он. Регулус не уверен, что всё так просто. Как будто он слишком легко соскакивает с крючка, но Джеймс снова обнимает его, что-то шепчет ему в шею, так что он не собирается спорить. В конце концов Джеймс вздыхает. – Ты знаешь, чего я хочу, Редж, – устало говорит он. – Я хочу, чтобы ты ушёл. Я хочу, чтобы ты ушёл в мой дом, когда закончится учебный год. Не возвращайся к ним. Регулус чувствует, как напрягается, крепче цепляясь за его мантию. Каким-то образом они всегда возвращаются к этой теме. – Я не могу этого сделать. – Не можешь или не хочешь? Резкость в голосе Джеймса раздражает Регулуса, и он сбрасывает чужие руки, отходя от камина. – Не понимаю, почему мы снова заводим этот разговор. – Потому что ты никогда не даешь мне прямого ответа, – огрызается Джеймс. – Даю. Давал уже не раз. Я не знаю, чего ещё ты от меня хочешь, – голос звучит как нечто среднее между злостью и отчаянием. – Я хочу, чтобы ты был честен со мной – Я честен с тобой – Чушь собачья, – Джеймс делает шаг вперед, обвиняюще указывая пальцем на Регулуса. – Ты солгал мне этим гребаным утром. Или уже забыл? Регулус бормочет. – Это... мы больше не будем об этом говорить. – Нет, будем! Мы поговорим обо всём. Ты все время лжёшь, Регулус, думаешь, я этого не вижу? Думаешь, не замечаю? Да. Регулус не говорит этого, потому что не поможет. – Ты хотя бы чувствуешь себя виноватым? – спрашивает Джеймс, когда Регулус не утруждает себя ответом на его предыдущий вопрос. – В чём? – холодно уточняет он. – Во лжи. – Нет. – Нет? – Нет. Нет, я не чувствую себя виноватым. Я защищаю тебя. Глаза Джеймса так широко раскрываются, что Регулус удивляется, как они умудряются остаться в глазницах. – Защищаешь меня? – возмущённо переспрашивает он. – Ты шутишь? – Не веди себя так, будто возмущён… – Я возмущён! – Нет! Теперь они оба кричат, щеки пылают, грудь тяжело вздымается, Регулус молится Мерлину, чтобы эти стены были волшебно звуконепроницаемыми. – Думаешь, твои родители тебе не лгут? – спрашивает Регулус. – Думаешь, они ничего от тебя не скрывают? Что они не делали этого всю твою чертову жизнь, чтобы уберечь тебя от боли, шрамов или, я не знаю, кровавых травм? – в голосе Регулуса появилось что-то помимо гнева, что-то отчаянное и душераздирающе юное. – Знаешь, чего бы я только не отдал, чтобы в моей жизни были люди, которые любили бы меня настолько, чтобы лгать мне? Я не хочу этого, – он жалобно разводит руками. – Я не хочу знать правду, не хочу видеть, как всё обстоит на самом деле. Я так, блять, устал от реальности. Хотел бы я, чтобы кто-нибудь, блядь, защитил меня от неё… Джеймс уже качает головой, закрывая лицо руками. – Блять, Редж, лгать и защищать – две разные вещи, – говорит он. – И, несмотря на это, ты не мой родитель, ты не можешь защитить меня. – Я… Но Джеймс обрывает его. – Нет, не можешь, действительно не можешь, и более того, ты не можешь лгать, чтобы защитить меня от себя. В смысле, ты хотя бы подумал об этом? Что человек, от которого ты пытаешься защитить меня своей ложью, – ты сам? Регулус вздрагивает. Он уверен, что Джеймс не хотел быть жестоким, но это не отменяет того факта, что он был. Не меняет той ошеломляющей волны эмоций, которую вызывают в Регулусе эти слова, когда он позволяет им впитаться. Потому что нет, нет, он не думал об этом. Раздается звук бьющегося стекла, и они оба вздрагивают, оборачиваясь и видя, что зеркало за спиной Джеймса разбилось вдребезги. Регулус не терял контроль над своей магией с тех пор, как был ребенком. – Это был ты? – наконец спрашивает Джеймс хриплым голосом. Регулус на минуту закрывает глаза и медленно выдыхает через нос. – Извини. – Регулус, – голос Джеймса срывается на его имени, когда он подходит ближе, но Регулус только качает головой. – Я не хочу быть тем, от кого тебя нужно защищать. Но я знаю, что являюсь таким человеком. Я знаю. Я ненавижу это. Я ненавижу себя. Мне жаль. Мне так жаль. – Ого, нет, Редж, я не это имел в виду. Я не пытаюсь сказать... – он обрывает себя, явно расстроенный, затем начинает снова. – Ты не плохой человек. – Да ладно, Джеймс. – Не плохой, – решительно возражает Джеймс. – Ты просто... – он с трудом подбирает слова, прежде чем снова сдаться. – Послушай, я люблю тебя… – Нет, не надо... – Регулус мгновенно отшатывается. – Не говори так только потому, что думаешь, что так будет легче воспринимать неприятные вещи. Я не... – он оглядывается по сторонам, подыскивая нужные слова. – Пожалуйста, не говори этого, если не имеешь этого в виду. И не в каком-то абстрактном смысле «я любил тебя раньше, может быть, полюблю тебя снова». Не говори этого, если не имеешь этого в виду прямо сейчас, потому что я такой, какой я есть сейчас. Всё, что я сделал… Я не могу повернуть вспять. Я не могу быть тем, кем был раньше. Даже если того человека было легче любить. Так что не говори этого, если только ты не говоришь это мне сейчас. Если только не хочешь меня прямо сейчас, – он чувствует отчаяние, когда слова пьяно слетают с его губ, натыкаясь одно на другое. Джеймс не торопится с ответом. По мнению Регулуса, ответ занимает слишком много времени. Его прекрасное лицо исказилось, брови сошлись на переносице, нижняя губа была прикушена. Хуже всего то, что Регулус всё ещё лжёт. Джеймс всё ещё не знает о Метке. О Джонатане. И, несмотря на ситуацию, в которой он сейчас находится, Регулус не собирается ему ничего рассказывать. – Я всегда это имел в виду, – наконец произносит Джеймс, отчего с губ Регулуса срывается что-то похожее на всхлип. – Ну же, Редж, ты должен... – ему требуется минута, чтобы собраться с мыслями. – Ты должен это знать. Я твой, помнишь? И ты мой. Мой человек. Ты это сказал. – Я так сказал, – Регулус не знает, как ему удаётся вымолвить хоть слово. Джеймс кивает, как будто это что-то подтверждает для него. – Я всегда это имел в виду, – повторяет он. – И всегда буду. Это такое громкое слово. Всегда. Регулус отчаянно хочет в это верить. Он не верит. Но хочет. Он в ужасе от того, что Джеймс действительно так и поступит. Проходит долгое мгновение, прежде чем кто-либо из них заговаривает снова. Но в конце концов Регулус обретает дар речи. – Что ты собирался сказать? Джеймс моргает. – Что? – Мне показалось, что ты хотел ещё что-то сказать, прежде чем я прервал тебя. «Я люблю тебя, но…» – он не уверен, что хочет знать, и, судя по выражению лица Джеймса, не уверен, что тот хочет говорить. – Я люблю тебя, – повторяет Джеймс измученным голосом, – но я не могу... я не знаю, как простить тебя прямо сейчас. Я думаю, мне нужен... – он прерывисто выдыхает, на мгновение опуская взгляд. – Я думаю, мне нужен перерыв, на минутку, чтобы... разобраться, как... справиться с этим. И как справиться с Сириусом. Регулусу требуется титаническое усилие, чтобы сохранить бесстрастное выражение лица. – Перерыв. Джеймс морщится. – Я знаю, как это звучит. – Звучит разумно. – Не делай этого, – вздыхает Джеймс. – Не делать чего? Джеймс машет рукой в его сторону. – Не отстраняйся от меня… Я никуда не уйду, Регулус. – Только на перерыв. Джеймс беспомощно оглядывается на него. – Я знаю, как это звучит, – повторяет он срывающимся голосом. – Я только что вернул тебя, ты думаешь, я хочу... ты думаешь, я не хочу заснуть с тобой в этой постели? Что я не хочу прикасаться к тебе, слушать, как ты говоришь, и целовать каждый грёбанный дюйм твоего тела? Я хочу этого. Я хочу тебя. Я всегда хочу тебя. Я просто… это разрывает меня на части прямо сейчас. И я не могу… Я не могу в этом разобраться. Самое неприятное, что Регулус знает, что он говорит искренне, каждое свое слово. Потому что, в отличие от Регулуса, Джеймс Поттер не лжец. – Слушай, я не собираюсь уходить, ладно? – говорит он немного отчаянно, с покрасневшими глазами. – Я даже не думаю об этом. Я просто пытаюсь понять, как остаться. И это справедливо. Регулус ненавидит эту справедливость. Ненавидит каждое слово, слетающее с его губ. Но это справедливо. – Ладно, – говорит он наконец. – Да? – Да, Джеймс, – кивает Регулус. – Я... понимаю. Я просто... – это всегда тяжело. Становиться уязвимым к нежным чувствам, которые могут так быстро стать острыми, как бритвы. – Я скучаю по тебе. Джеймс криво улыбается ему. – Я знаю. Я тоже по тебе скучаю. Охереть как сильно, Редж. Ладно, думает он. Всё в порядке. Потому что Джеймс не лжец. И он сказал, что хочет остаться. – Думаю, мне пора идти, – наконец произносит Джеймс, переводя взгляд на разбитое зеркало на полу. – Ладно, – потому что, по-видимому, это единственное слово, которое Регулус ещё в состоянии произнести. Джеймс выглядит так, будто хочет сказать что-то ещё, но останавливает себя. – Я... эм... я найду тебя, хорошо? Когда буду готов... когда буду готов. – Хорошо, – Регулус почти съеживается от слабости в своем голосе. Джеймс медленно направляется к двери, его рука замирает на ручке. – Я действительно люблю тебя, Регулус, – многозначительно произносит он. – Прямо сейчас. В этот момент. Регулус не смотрит на него. Не может смотреть на него. – Я тоже тебя люблю. Он скорее слышит, чем видит, как Джеймс уходит, как за ним закрывается дверь с ужасным звуком конца. Долгое время Регулус просто стоял, замерев, посреди комнаты, где Джеймс оставил его, но через некоторое время почувствовал, как его ноги начали двигаться. В конце концов он оказался перед разбитым зеркалом, и несколько осколков треснули под его ботинками. Проходит минута, прежде чем он замечает инициалы на стене, где раньше висело зеркало. Они вырезаны на камне, но не так, как если бы это сделали студенты – нацарапали гвоздями, ножами или каким-нибудь другим примитивным инструментом. Выглядит так, словно сделано специально. С помощью магии. Хотя Регулус и не уверен, каким образом, но для того, чтобы так манипулировать Комнатой – заставить её делать то, чего она не хочет, – потребовалась бы огромная сила. Г & С Буквы переплетаются друг с другом, неотделимые друг от друга. Регулус обнаруживает, что протягивает руку и проводит пальцами по камню. Впервые он задается вопросом, не они ли единственные, кто нашел эту Комнату. В смысле да, Выручай-Комнатой, очевидно, пользовались другие люди в разное время, но Регулус всегда предполагал, что эта комната, в частности, существовала только для него и Джеймса. И все же… Г & С – Вы тоже сюда приходили? – спрашивает он глупо. – Комната обеспечивала вам безопасность? Ответа, конечно, нет. Вокруг никого, кто мог бы услышать. В конце концов, Регулус опускает руку. Он надеется, что с ними всё в порядке, кем бы они ни были, надеется, что они всё ещё вместе, в объятиях друг друга. Ему становится легче от этой мысли. – Извините, я разбил ваше зеркало, – говорит он наконец, отходя от стены. – Клянусь, я всё исправлю. Он достает из рукава волшебную палочку и после нескольких попыток применить различные бытовые заклинания, наконец, находит то, которое работает: все осколки зеркала собираются вместе, а щели между ними полностью исчезают. – Ну вот, – тихо произносит он, довольный тем, что в кои-то веки смог что-то исправить, спрятав инициалы. – Снова в безопасности.