Choices

Часть I ДЖЕЙМС Следующие несколько дней проходят одиноко. На самом деле, Джеймс почти уверен, что это самое одинокое время в его жизни. Сириус и Ремус не возвращаются в общежитие, но снова начинают ходить на занятия. Они сидят отдельно, подальше от Джеймса и Питера. Ремус бросает на Джеймса извиняющиеся взгляды, когда они садятся за парты на другой стороне класса. Сириус на него вообще не смотрит. Не приходит в Большой зал и не разговаривает ни с кем, кроме Ремуса, по крайней мере, насколько Джеймс заметил. Всё это слишком напоминает прошлый год. Их квартет распался, не разговаривают, даже не смотрят друг на друга. Джеймс ненавидит это. Он думает о том, чтобы просто спуститься в Хижину и заставить Сириуса поговорить с ним. На самом деле, он много об этом думает. О том, что скажет, и как они будут кричать и ругаться, но в конце концов всё будет хорошо. Конечно, он не исполняет задуманное. Ремус просил его дать Сириусу время, и он так и делает. Он только хочет, чтобы Сириусу не нужно было так много времени. Джеймс болтается между тренировками по квиддичу и уроками. Он разговаривает с Питером, разговаривает с Ремусом, когда тот один, но в остальном в основном держится в тени. Каждую ночь он лежит без сна в постели и чувствует тоску к Регулусу. Несколько раз – несколько очень жалких раз – он достает Карту, чтобы посмотреть, есть ли Регулус там, в их комнате. Чтобы посмотреть, ждёт ли он Джеймса, несмотря ни на что. Но, конечно, его там нет. Регулус слишком уважает себя для этого. Джеймс не знает, как исправить ситуацию. Ни с Регулусом, ни с Сириусом. Поэтому он просто плывет по течению. Джеймс не может избавиться от ощущения, что он постепенно исчезает. Пустая копия самого себя, просто выполняющая механические действия. – Я подумываю о том, чтобы создать шахматный клуб. Джеймс моргает, возвращаясь к своему завтраку и переводя взгляд на Питера, задумчиво жующего сэндвич с беконом, сооружённый на скорую руку. – Шахматный клуб? – переспрашивает Джеймс, пытаясь убедиться, что правильно услышал. – Да, – отвечает Питер, вытирая рот тыльной стороной ладони. – Ну, знаешь, у тебя есть квиддич, а у меня, может быть, шахматы? Джеймс воздерживается от объяснений, чем радикально отличаются шахматная и квиддичная команды. – Конечно, да, ладно, – говорит он вместо этого. – Не знал, что ты так увлечен шахматами. Питер пожимает плечами. – Ну, не особо. Но я чувствую, что мог бы увлечься, понимаешь? Я никогда не стану звездой квиддича, как бы я ни старался... – Ты этого не знаешь, – автоматически отвечает Джеймс, за что получает скептический взгляд от Питера. – Эмм, да, думаю, знаю. НО, – говорит он, не позволяя Джеймсу снова перебить его. – Я мог бы стать звездой шахмат, если бы только приложил к этому немного больше усилий. Это, может, и не квиддич, но, – ещё одно пожатие плеч. – Звезда есть звезда, верно? Он смотрит на Джеймса с надеждой, и Джеймс не может заставить себя сказать что-либо даже отдаленно негативное. – Конечно, безусловно. Я думаю, что это... э-э... отличная идея. – Правда? – спрашивает Питер, выглядя при этом чересчур счастливым. – Э-э... конечно. – Может, я развешу плакаты? Посмотрю, кто заинтересуется. Проведу отбор. Джеймс понятия не имеет, как вообще может выглядеть отбор в шахматный клуб. – Эй, ты мне поможешь? – спрашивает Питер, глядя на него большими, полными надежды глазами. Черт возьми, Питер. – Раз ты уже столько раз это делал – пробы, я имею в виду – ты мог бы дать мне несколько советов? – Э-э... К счастью, Джеймса спасает от продолжения этого разговора приход почты. Его сова выбирает момент, чтобы грациозно приземлиться на стол рядом с ним, едва не наступив в миску с кашей, после чего Хут очень настойчиво начинает тыкать Джеймсу в плечо клювом. – Привет, приятель, – Джеймс слегка погладил его величественную голову, прежде чем развязать письмо, привязанное к его лапке. Хут побрел вперёд, пристально глядя на тарелку с колбасными изделиями посреди стола. Джеймс рассмеялся. – Ты не слишком прямолинеен, а? – он мог бы поклясться, что Хут злобно посмотрел на него в ответ. – Ладно, ладно, никаких шуток перед угощением. Понял, – Джеймс бросает ему кусок ветчины, и Хут, довольно хлопая крыльями, ловит его и улетает. – От кого письмо? – спрашивает Питер, когда Джеймс ломает восковую печать. – От мамы, – отвечает он, не поднимая головы. Он написал ей утром после разговора с Лили во дворе. Это единственное полезное дело, которое ему удалось сделать за последнее время. Дорогой мой цыпленок, Рада слышать, что у тебя всё хорошо и в квиддиче всё наладилось. Обещаю, мы с твоим отцом обязательно придем на твой финальный матч (который, если я не ошибаюсь, снова будет против Слизерина, верно?). Просто в последнее время мы оба были немного загружены работой. Ладно, по теме, – Лили Эванс, да? Боже, я давно не слышала это имя. Должна сказать, Джейми, дорогой, я очень рада, что вы с ней подружились. Ты всегда был так одержим этой девушкой, что было бы жаль, если бы вы никогда не поладили. Что касается твоей просьбы — конечно, это совершенно нелепо, что семьи маглорожденных не имеют доступа к Каминной Сети. Я поговорила с некоторыми нашими друзьями в Министерстве и с Дамблдором, думаю, она получит от него ответ до конца недели. Если нет, дай мне знать, и я приеду в школу и сама всё улажу. Я очень, очень люблю тебя. С уважением, Её Величество, Твоя мама. Джеймс улыбается, глядя на письмо. – Блестяще, – бормочет он, складывает письмо и суёт его в карман. Он действительно очень любит свою маму. Он запихивает в рот кусок тоста, бросает сумку на плечо и встаёт. – Увидимся в классе, Пит? Мне нужно поговорить с Эванс. Питер выглядит слегка удивленным, но не задаёт вопросов. – Да, ладно. Увидимся. Сегодня за завтраком только они двое, Ремус уже пришёл и ушёл, собрав для Сириуса еду. Джеймс думает, что Ремусу начинает немного надоедать проводить столько времени в Хижине. Но он не уверен, что критика места самоналоженного изгнания Сириуса пойдет на пользу кому-либо из них в данный момент. – Привет, девчонки, – Джеймс присоединяется к шестикурсницам, сидящим немного дальше от того места, где он сидел с Питом. Все они на мгновение поднимают глаза, Мэри неопределенно кивает ему, а Марлен машет рукой, прежде чем вернуться к тому, о чём они говорили. – Ты что, бросаешь Питера? – спрашивает Лили, слегка улыбаясь, и сдвигается, чтобы освободить ему место. Он улыбается и качает головой. – Нет, никогда. Просто подумал, может, поговорим перед уроком? – он кивает в сторону дверей, не упуская значительных взглядов, которые Марлен и Мэри бросают ему через стол. Лили выглядит удивленной примерно минуту, прежде чем приходит в себя. – Э-э... да, да, конечно. Конечно, – она берёт свои вещи и выскальзывает из-за стола. – Увидимся позже, ладно? – бросает она через плечо. – Веселитесь, девчонки, – напевает Мэри. – Не делайте ничего, чего я бы не сделала! Лили бросает на неё бесстрастный взгляд, а Марлен качает головой и шипит: – Мерлин, Мэри, серьезно? – Что? – невинно спрашивает Мэри, когда они уходят. Они тихо выходят из Большого зала, Джеймс неловко сует руки в карманы, не зная, что сказать и с чего начать. – Сюда, – как только они оказываются в коридоре, он быстро ведёт их в ближайшую пустую классную комнату, понимая, что не хочет делать это в фойе. – Это что-то серьезное? – спрашивает Лили, когда он закрывает за ними дверь. – Это касается Карты? Джеймс чувствует, как его грудь сжимается, но быстро отмахивается от этого чувства. – Нет, нет, ничего подобного. Я просто не был уверен, сколько ты рассказала другим об... или хотела бы, чтобы они знали… – по какой-то причине сегодня ему не удается до конца донести свои мысли. В конце концов он вздыхает, достает письмо своей мамы и протягивает ей. – Я написал маме, – говорит он, наблюдая, как она разворачивает письмо. Она коротко смотрит на него, а затем снова на страницу и сразу же хихикает. – Цыплёнок? Джеймс закатывает глаза. – Да, да, да, – говорит он, хотя чувствует, как его щеки горят. – Просто прочитай третий абзац. Она поднимает бровь, глаза скользят по письму. Он видит момент, когда она понимает. Момент, когда слова доходят до неё. – О, – тихо произносит Лили. – Правда? Она поднимает глаза, и Джеймс улыбается ей. – Я же говорил, что моя мама гениальна. – Я... – её голос звучит немного сдавленно, рука скользит к шее. – Джеймс, это очень, очень, очень… – она, кажется, теряется в поисках слов. – Мило, – наконец выдаёт она. Смех вырывается из его груди против воли. – Ну, я вообще-то известный милашка. Думаю, это заслуга Ремуса. Часть его доброты, наверное, передалась мне. Она смотрит на него с недоумением, всё ещё крепко сжимая письмо в руках, как будто, отпустив его, оно перестанет быть реальным. – Когда ты ведёшь себя так самоуничижительно, я не могу понять, то ли ты действительно веришь в то, что говоришь, то ли пытаешься быть очаровательным Он поднимает брови. – Ты считаешь меня очаровательным? Лили закатывает глаза. – Изредка. – Это не значит «нет», Эванс, – подмигивает он ей. Лили пытается выглядеть незаинтересованной, но у неё не получается, и она снова опускает глаза на письмо. – Спасибо за это, – выдыхает она, делая паузу, прежде чем вернуть ему письмо. – Я знаю, что, наверное, просто глупо себя веду, но я... я действительно хочу увидеть её, и без твоей помощи я бы никогда не смогла этого сделать. Джеймс пожал плечами, пытаясь игнорировать щекочущее чувство в животе. – Без проблем. – Я серьезно, – она протянула руку и сжала его ладонь. Она действительно слишком хороша для своего же блага. Или, может быть, для его блага. Он не может решить, для чьего. – Спасибо. Они стоят ближе, чем Джеймс думал, и вдруг он чувствует, как у него пересыхает во рту. – Это... Они не делают ничего плохого. Не прячутся. Не нарушают никаких правил. Не... делают того, чем обычно занимаются ученики в пустых классах. Джеймс не понимает, почему звук открывающейся двери так раздражает его, почему вызывает у него приступ паники. Может быть, это интуиция. Его мать упоминала, что у него была прабабушка, которая была прорицательницей. Может быть, он знает, что произойдет, даже не осознавая этого. Потому что на самом деле не имеет значения, что кто-то заходит в кабинет. Они просто разговаривают. Ничего страшного. Даже хогвартские сплетники не смогли бы превратить эту беседу в новость. За исключением того, что, конечно, у двери стоят не сплетники. Это Редж. На мгновение он просто стоит, смотрит, его взгляд останавливается на месте, где рука Лили всё ещё лежит на ладони Джеймса. Джеймс не знает, почему он вдруг чувствует, что его поймали на измене. Потому что это не так. Но выражение лица Регулуса... оно длится всего секунду, едва ли больше, прежде чем он успевает стереть его с лица. Но этой секунды достаточно, чтобы каждый сантиметр тела Джеймса заныл от боли. Регулус ничего не говорит, просто поворачивается и с силой захлопывает за собой дверь, уходя, а Джеймс беспомощно смотрит ему вслед. – Эм, – говорит Лили после наступившей пронзительной тишины, отпуская его. – Всё в порядке? Джеймс сглатывает. – Да, конечно, мне просто нужно... мне нужно уйти, – он оглядывается на неё. – Ты скажешь мне, когда тебе позволят поговорить с мамой? Скажешь, когда узнаешь, что с ней всё в порядке? На её лице мелькает что-то, с чем Джеймс не знает, что делать, уже находясь на полпути к двери. – Ты заботишься о моей маме? – тихо спрашивает она. Этот вопрос заставляет Джеймса задержаться. Он оглядывается. – Конечно, – говорит он, а потом почти добавляет: «Я забочусь о тебе». Но это кажется слишком сильным заявлением, поэтому он оставляет всё как есть. – Увидимся, да? – Да, – слышит он её бормотание, когда дверь за ним закрывается, и он оказывается в бесполезно пустом коридоре. Он смотрит налево и направо, нервно проводя рукой по волосам и гадая, не пойти ли ему за Картой. Куда, чёрт возьми, мог пойти Редж? Он слышит голоса за углом – несомненно, люди постепенно выходят из Большого зала и направляются на первые уроки. Джеймс начинает идти в противоположном направлении, решив, что так поступил бы Редж. Что он хотел бы побыть один. Джеймс не может заставить свой мозг перестать вспоминать лицо Регулуса, открывшего дверь. Блять. Джеймсу правда нужно исправить ситуацию. Он точно знает, что Регулус будет думать, и на этот раз он даже не может его винить, потому что сначала Джеймс попросил перерыв, а потом Регулус застал его с Лили в пустой классной комнате. Он знает, что Лили выводит Регулуса из себя как никто другой. Что он чувствует себя неуверенно рядом с ней, как и всегда. Блять. Блять. Блять. Он резко останавливается, когда поворачивает за следующий угол и видит Регулуса в конце тупика, сидящего на полу, прижавшись спиной к стене и уставившись прямо перед собой. Он не поднимает головы, даже когда Джеймс наконец-то снова может двигать ногами. – Редж? – тихо зовёт он, останавливаясь рядом. Стоять невероятно неудобно, но он не может не чувствовать, что не заслуживает сидеть. Регулус не отвечает, просто продолжает смотреть на стену напротив, с бесстрастным лицом, хотя его глаза – Джеймс думает, что его глаза выдают его. Они выглядят... уязвленными. – Я просто помогал ей связаться с мамой, – говорит Джеймс. – Я... я не знаю, как это выглядело... – Ты должен знать, как это выглядело, – холодно говорит Регулус. – Раз ты здесь. Что, конечно, правда. – Я бы предпочел этого не делать, – говорит Регулус через мгновение. Джеймс чувствует, как у него сжимается желудок, как будто кто-то только что сбросил его с Астрономической башни. – Чего ты бы предпочёл не делать? – слабо спрашивает он. Регулус по-прежнему не смотрит на него. – Если ты хочешь со мной порвать, то порви. Мне не интересен разрыв ненадолго, чтобы я привык и отпустил легче, или что ты там делаешь. Просто... просто уходи, Джеймс. Избавь нас обоих от мучений. На секунду всё, что может делать Джеймс – это смотреть на него, чувствуя бушующую бурю в груди. – Избавить от страданий? – повторяет он наконец. – Я делаю тебя несчастным, Редж? Отношения со мной мучают тебя? Регулус закатывает глаза. – Не будь идиотом. – Сам не будь. Наконец юноша поднимает глаза. – Я не хочу с тобой расставаться, – упрямо говорит Джеймс. – Ты это знаешь. Я тебе это говорил. – Ой, ну прости, что мне трудно в это поверить, когда я вижу, как вы с Лили Эванс держитесь за ручки. Джеймс не стал указывать, что на самом деле они не держались за руки. – Я хочу быть с тобой. Я люблю тебя. Мне нужно пространство, чтобы понять, как пережить случившееся, но я действительно хочу пережить это. Регулус удерживает взгляд Джеймса, но его выражение лица не меняется. – Хотеть и быть способным – это разные вещи. Джеймс рычит: – Боже мой, Регулус, чего ты от меня хочешь? Регулус не отвечает, просто продолжает смотреть на него с тем же безразличным выражением лица. Почти скучающим. И Джеймс знает, что это игра. Он знает. Но иногда так трудно об этом помнить, особенно когда он чувствует себя таким уязвимым. Таким беззащитным. В конце концов он вздыхает, проводя рукой по волосам. – Иногда… – начинает он, но останавливается, не зная, как выразить мысль словами. – Иногда мне кажется, что я так стараюсь удержать нас на плаву, а ты только и делаешь, что ищешь способы потопить нас, – он раскрывает руки, поднимая ладони в знак сдачи. В отчаянии. – Я хочу тебя, Регулус, я не знаю, сколько раз и как я ещё могу это сказать. Но я не вытянуть нас в одиночку, – он смотрит на него умоляюще. – Мне нужно знать, что мы в этом вместе. Что ты не просто ждёшь, когда мы потерпим неудачу, чтобы ты мог показать на нас пальцем и сказать: «Я же тебе говорил». Впервые маска Регулуса трескается. Взгляд, полный боли и отчаяния, пробиваются наружу. После нескольких секунд молчания Джеймс приседает, чтобы оказаться на одном уровне с ним. – Перестань относиться к нам так, будто мы обреченны, – шепчет он, чувствуя необходимость быть нежным, теперь, когда он рядом. – Потому что я не верю, что мы обречены. Я не могу в это верить. Регулус издает раненный звук, прежде чем сразу же закрывает глаза, как будто это слишком для него. Как будто он не может вынести: чувствовать, видеть и слышать Джеймса одновременно. Проходит ещё несколько секунд, прежде чем Регулус говорит: – Хочешь знать, что самое жалкое? – он открывает рот, но не глаза. – Когда я увидел тебя с ней, я даже не рассердился. Я просто подумал: «Они так красиво смотрятся вместе, – его голос дрогнул, и на мгновение Джеймс не мог дышать, так сильно ему было больно. – Я просто подумал: «Так и должно быть, – он покачал головой. – Я никогда не буду выглядеть так рядом с тобой. – Как выглядеть? – прошептал Джеймс. Регулус зажмурился и в уголках его глаз появились морщинки. – Правильно, – говорит он на следующем выдохе. – Я никогда не буду выглядеть правильно. Я никогда не буду выглядеть так, будто принадлежу тебе. Никто никогда не будет смотреть на нас так, как смотрят на тебя и Лили. И Джеймс не знает, что сказать – в его голове так много мыслей, что мозг почти замыкается – к тому моменту, когда он открывает рот, он уже не знает, что из него выйдет. – Я буду, — просто отвечает он. – Я буду смотреть на нас именно так. Может, это звучит глупо, он не знает. Регулус дрожаще выдыхает. – Ох, – слабо произносит он. Джеймс знает, что они находятся в коридоре. Знает, что это безрассудно. Всё это безрассудно. Но прежде чем успевает остановиться, он наклоняется и целует Регулуса в макушку. Быстро и целомудренно. А когда отстраняется, Регулус тянется к нему, прижимаясь к его боку. – Ты всегда будешь принадлежать мне, Редж, – шепчет Джеймс ему на ухо. – Всегда. Регулус вздыхает, прижимаясь к нему, как будто ему не хватает близости. – Ты действительно так думаешь? – это скорее утверждение, чем вопрос, но сказано с таким трепетом, что Джеймс чувствует себя обязанным ответить. Просто чтобы Регулус поверил. Чтобы он услышал. – Да, – тихо говорит он, снова быстро целуя его в висок. – Я действительно так думаю. Часть II СИРИУС Он лежит на спине на полу в Визжащей Хижине, а Ремус прижался к его боку, положив голову ему на плечо. Оба смотрят в окно над ними, наблюдают, как чернеет небо и зажигаются звёзды. Сквозь половицы проникает сквозняк, но это не страшно, Ремус всегда горячий, как печь, уютно устроившись под рукой Сириуса. – Мне просто кажется, – продолжает он, – что единорог действительно мог бы победить кентавра в бою. Ремус пытается пренебрежительно хмыкнуть, но получается слишком похоже на смех. – А мне просто кажется, что это ответ на вопрос, который никто не задавал. – Ээй, извинись! – он щекочет бок Ремуса, заставляя его извиваться и хихикать, и этот звук настолько восхитителен, что Сириус повторяет щекотку снова. – Эй! Перестань! – Ремус отмахивается от его руки, но не может сдержать улыбку, и Сириус чувствует самодовольство. – Кое-кто задал этот вопрос, – продолжает Сириус. – И этим кем-то был я. – Я даже не уверен, что это правда. – Нет, это правда, – возмущенно говорит Сириус. – Я спросил, каких двух волшебных существ ты больше всего хотел бы увидеть в бою. – А я отказался отвечать, потому что это идиотский и слегка оскорбительный вопрос. Сириус закатывает глаза. – Слушай, мы можем поговорить о том, с какими двумя учениками Хогвартса мы хотели бы сразиться в следующий раз, если тебе так будет легче. В любом случае, ты тогда был не в настроении... – Ты хотел сказать, что я был морально сознательным человеком. – Как я и сказал, не в настроении. Так что я отвечаю: единорог и кентавр. Потому что я считаю, что единорог надерёт кентавру задницу, и это будет шикарное зрелище. Ремус хрюкает от смеха. – И почему это будет шикарным зрелищем? – Потому что кентавры помпезные ослы, а единорогов часто недооценивают! – Что?! – восклицает Ремус. – В каком мире единороги считаются недооцененными? Единороги очень ценятся. – Уверен, что это не так, Лунатик, и у меня сейчас нет времени объяснять тебе, что не так с культурной интерпретацией единорогов. – О, да что ты? – дразняще спрашивает Ремус. – И почему же? Тебе нужно куда-то идти? Сириус поворачивает голову в сторону и видит, что Ремус уже смотрит на него. Их носы соприкасаются. – Просто у меня другие планы на вечер, вот и всё, – говорит он тихо. Ремус приподнимает брови. – Правда? – М-м, – Сириус притягивает Ремуса к себе рукой – всего на несколько сантиметров, чтобы их губы соприкоснулись. Сириус целовал немалое количество людей. Ему всегда нравилось целоваться. Нравилось и то, что следовало за поцелуями. Но быть с Ремусом – это совсем другое. Электричество, которое пронизывает Сириуса, когда Ремус открывается ему, когда он чувствует, как его зубы тянут его губу или царапают его шею. Ремус целуется так, как будто это единственное, что он хочет делать. Его руки скользят под рубашку Сириуса и поднимаются по его бокам, заставляя дрожать. – Тебе холодно? – спрашивает Ремус в его губы. – Нет, – Сириус двигается, перекидывая ногу через бедро Ремуса и оседлав его. Ремус покраснел под ним, его волосы растрёпаны, именно так, как нравится Сириусу. – Определённо не холодно, – шепчет он, прежде чем снова наклониться и поцеловать Ремуса с такой силой, что тот стонет. Руки его скользят по спине Сириуса, пробираются сквозь его волосы и слегка тянут их. – Как бы я не наслаждался, – пробормотал Ремус через несколько минут интенсивных поцелуев, – этот пол меня просто убивает. – Ах, – Сириус приподнялся, глядя на грязный матрас на другой стороне комнаты. Когда его взгляд вернулся, губы Ремуса сжались в твердую линию. – Ни за что на свете я не буду заниматься сексом на этой штуке. Сириус драматично вздыхает, сползает с Ремуса и снова ложится на пол рядом с ним. Они лежат плечом к плечу, всё ещё пытаясь отдышаться. Ремус прочищает горло. По опыту Сириуса, это никогда не бывает хорошим знаком. – У нас есть две вполне неплохие кровати, которые мы могли бы использовать. Сириус сердито смотрит в потолок. – Нет. – Не уверен, что ты можешь сказать «нет», это просто факт. – Не будь придурком. Он чувствует, как Ремус шевелится рядом с ним, поворачиваясь на бок, чтобы посмотреть на Сириуса, упрямо пялящегося в потолок. – Сириус, – говорит он мягко. – Ты не можешь избегать этого вечно. – Ты меня недооцениваешь. Ремус протягивает руку и нежно касается пальцами руки Сириуса, от чего тот закрывает глаза. Наступает долгая тишина, настолько долгая, что Сириус начинает засыпать под успокаивающим прикосновением Ремуса. А потом слышит: – Я не могу больше так, Сириус, – почти шепчет он. – Я не могу... быть здесь. Всё время. Это слишком... тяжело. Сириус открывает глаза, поворачивает голову и встречает взгляд Ремуса. – О, – говорит он, а затем: – Пиздец, Лунатик, я не... блять. – Всё нормально, просто я… мы все, никто из нас не может продолжать в том же духе, Сириус. Джеймс… – Не надо. Ремус вздыхает рядом с ним, прежде чем садится и обхватывает колени руками. – Он скучает по тебе. – Я сказал: не надо. – Да, я знаю, – Ремус сжимает переносицу, напрягая плечи. – Но ты уже неделю повторяешь «не надо», и с меня хватит. Ты должен поговорить с ним, — и затем он добавляет: – Не думай, что я не знаю, что ты тоже скучаешь по нему. Что, конечно, правда. Джеймс – вторая половинка Сириуса. Вот почему это так сложно. Поэтому он не знает, что делать со всеми чувствами, которые вскипают в нём при мысли о лучшем друге. Проще не думать. Не трогать эти раны. Так можно выжить. Этот урок он усвоил от своей матери. – Он не... – он выдыхает, потирая лицо. – Он не тот, кем я его считал. Ремус протягивает руку и проводит ладонью по волосам Сириуса. Это приятно. Всегда приятно, когда Ремус прикасается к нему. – Ты уверен в этом? – Я доверял ему, – слабо говорит Сириус. – Мне нужно было доверять ему. Верить, что я могу... что это возможно. Мне нужно было, чтобы он был… – Идеальным? Сириус морщится. – Нет, просто... я не знаю. Лучше, наверное. Мне нужно было верить, что люди могут быть лучше. Могут заботиться друг о друге лучше, в отличие... Ремус даёт ему минуту, прежде чем заполнить тишину. – Это большая нагрузка для одного человека – восстановить твою веру в человечество. Сириус вздыхает: – Возможно, – хотя ему никогда не казалось, что он возлагал это на Джеймса, просто ему казалось, что именно Джеймс сможет. – Кого угодно, – наконец бормочет Сириус, повторяя слова, которые крутятся в его голове с тех пор, как он узнал. – Он мог выбрать кого угодно, и мне было бы пофиг. Кого угодно. Только не... Реджа. Только не... какой пиздец, – он снова зажмуривается. Он ненавидит это. Ненавидит беспомощность, которую ощущает. Он ненавидит их обоих. Он любит их обоих. В этот конкретный момент он был бы счастлив, если бы не испытывал ничего ни к одному из них. – Не думаю, что в таких вещах есть большой выбор, – наконец говорит Ремус, продолжая расчесывать пальцами волосы Сириуса. Сириус хмурится. – Выбор есть всегда. – Ты так думаешь? – Да, – твердо отвечает Сириус. Некоторые выборы причиняют боль, некоторые приносят радость, а некоторые остаются с тобой на дни, месяцы и годы. Но выбор всегда есть, и любой, кто утверждает обратное, просто слишком труслив, чтобы взять на себя ответственность за свои решения. – Значит, – Ремус нервно прочищает горло, останавливая руку в волосах Сириуса. – Значит, ты... выбрал меня? Сириус моргает, пытаясь понять, в каком направлении пошёл разговор. Он смотрит на Ремуса, сбитый с толку. – Конечно? На лице Ремуса мелькает что-то, чего Сириус не понимает. – Ты думал, что я не выбирал? – спрашивает он. – Ты думал... что? Что ты думал? Ремус на мгновение отводит взгляд, с трудом сглатывая. – Нет, я... я просто подумал, что если у тебя будет выбор, ты... не... выберешь меня. Сириус просто смотрит на него в течение минуты, прокручивая эти слова в голове несколько раз, пытаясь понять, не ослышался ли он. Может быть, у этих слов есть какое-то другое значение, о котором он не знает. – Лунатик... Ремус, посмотри на меня, ладно? – и Ремус смотрит, с легким румянцем на щеках, как будто ему стыдно. – Не пойми меня неправильно, но это самая тупейшая херня, которую ты когда-либо говорил, за всю свою жизнь. Ремус смеётся, как будто не может сдержаться. – Я серьезно, – он протягивает руку и тянет Ремуса к себе. – Я не могу... Я выбрал тебя. Я выбрал нас. Я всегда буду выбирать нас. Тебя и меня. Пока ты мне позволяешь. Ремус опускает голову, глядя из-под ресниц и сводя Сириуса с ума. – Но... – Но? – Сириус снова дергает его за руку, заставляя Ремуса наклониться вперед и упереться одной рукой по обе стороны головы Сириуса. Ремус на мгновение вглядывается в его лицо, покусывая нижнюю губу. – Но? – снова подталкивает Сириус. Ремус опускает лицо ещё ниже, его золотистые волосы касаются лба Сириуса. – Но ты не гей, – слабо говорит он, заставляя желудок Сириуса сжаться. – Ох, – наконец произносит он. – Да, – Ремус не двигается, оставаясь на месте, в нескольких сантиметрах от него. Сириус сглатывает, заставляя себя не отводить взгляд, не зная, как объяснить всё, что запуталось в его голове. – Я… – начинает он, но останавливается, судорожно вдыхая. – Мой дядя Альфард был геем, – наконец говорит он, что, вероятно, странно для начала разговора, но Ремус только кивает. – Хорошо, – говорит он, прикасаясь носом к носу Сириуса. – Я не знал этого. Он рассказал тебе? Сириус резко качает головой, гадая, чувствует ли Ремус, как он дрожит. – Он не... моя мама не выгоняла его из дома, как меня, но он... все с ним ужасно обращались. Его родители делали вид, что у них даже не было сына. То есть мы всегда знали о нём, но... – Потому что он был геем? – спрашивает Ремус. Сириус кривится. – Да. То есть, никто мне этого не говорил, но... да, – он с трудом сглатывает. – Альфард говорил... он сказал, что его отец угрожал ему. Что если он когда-нибудь сделает что-нибудь, ну, публично, в смысле вступит в отношения, он, ну, я полагаю, его убьет. – Боже мой, – шипит Ремус. – Да, – говорит Сириус, желая, чтобы его голос был немного более устойчивым. – Так что он никогда этого не делал. Ремус моргает. – У него никогда не было отношений? Сириус качает головой. – По крайней мере, таких, которые были... ну, ты понимаешь... – Открытых? – подсказывает ему Ремус. – Да, – во рту пересыхает от этого слова. – Не то чтобы это имело значение, они всё равно его убили, – его голос дрогнул, и ему пришлось приложить всё своё самообладание, чтобы не дать слезам пролиться. – О, Сириус, – Ремус целует его лоб, нос, веки. Его поцелуи нежные и заботливые, и Сириус позволяет себе расслабиться, позволяет себе дышать. – Я выбираю тебя, – говорит Сириус, насколько может ровно, едва выдавливая из себя следующие слова. – Но я боюсь этого… слова. Боюсь быть им. Боюсь того, что оно означает. – Что оно означает? – спрашивает Ремус, откидывая волосы с его лба. Сириус не может больше смотреть на него и закрывает глаза. – Что я сломан, – его голос дрожит, он тонкий, как бумага, и едва держится. – Что я... болен. Он слышит, как перехватывает дыхание Ремуса. – Прости, – говорит Сириус, хотя и не уверен, за что извиняется. – Сириус, – шепчет Ремус, прижимая лицо к изгибу шеи Сириуса. Они сидят так некоторое время, пока Ремус, наконец, не отстраняется, выглядя грустным, и не кладет руку на лицо Сириуса, обхватывая его щеку. – Сириус, – повторяет он. – Ты не сломан. Он совсем не готов к тому, как эти слова проникают в его кожу. Как они сотрясают его до глубины души. Он пытается сдержаться, но слезы всё равно вырываются наружу, и Ремус смахивает их большим пальцем. – Я знаю, что это глупо, – говорит Сириус сдавленным голосом. – Мне плевать, что они думают, не знаю, почему это... имеет значение. То, что они сказали, не должно иметь значения. Что они думали. Я не хочу быть тем, кто им нравится. Ремус продолжает вытирать слёзы с его лица. – Они твоя семья, – тихо говорит он. – Ты имеешь право быть обиженным из-за того, что они сказали. Практически невозможно не обидеться. Независимо от того, как сильно мы этого хотим. Сириус вдыхает, прижимаясь щекой к ладони Ремуса. – Я действительно охереть как люблю тебя, ты знаешь? – говорит он со всей убедительностью, на которую способен. – Знаю, что я – просто бездарь, но я... это никогда не изменится, ладно? Нижняя губа Ремуса дрожит. – Да, – шепчет он. – Да, я тоже. Они снова целуются, мягко, нежно и без цели. Ремус обнимает его, а Сириус позволяет ему это, позволяет заботиться о себе. Любить. Поклоняться. Нежными руками, которые не хотят ничего, кроме как сделать ему приятно. Руками, которые защищают его. Если бы он мог сделать дом из тела Ремуса, он бы это сделал. Они засыпают, спутавшись конечностями на полу. Сириус просыпается до восхода солнца, его тело сковано. Он с большой осторожностью выбирается из объятий Ремуса, палочкой призывает одеяло, укутывает в него Ремуса. Они никогда не спят на матрасе. Он грязный, но Сириус не думает, что причина в этом. Для Ремуса матрас – слишком близко к полнолунию. Слишком близко к Лунатику. Сириус наблюдает за ним в течение нескольких секунд, за его спокойным выражением лица, слегка приоткрытыми губами, растрепанными волосами. Он наклоняется и целует его в макушку. – Хорошо, – шепчет он, целуя его ещё раз для верности. – Ты победил. Через несколько минут он покидает Хижину, проходит через проход и возвращается на территорию школы. К тому времени, когда он добирается до места, небо только начинает светлеть. Должно быть, уже близится 7:30, когда он идет к квиддичному полю, а вдали в небе ясно видны фигурки команды Гриффиндора. Глядя на них, он скучает по чему-то, чему не может дать названия. То есть, он скучает по игре, конечно, но не только по этому. Он скучает по тому, как всё было раньше. По дням, когда он и Джеймс просыпались, когда на улице ещё было темно, и тащились вниз по холму. По утрам они почти не разговаривали, но всегда были вместе. На земле, в воздухе. Сириус прислоняется ко входу на стадион и наблюдает, как заканчивается тренировка, игроки стоят в кругу. Слышен смех, Джеймс что-то говорит, но он слишком далеко, чтобы Сириус мог его услышать. Сириус задается вопросом, каковы речи Джеймса, пытается ли он подражать Фрэнку или уже нашёл свой собственный стиль. Небо теперь розовое, ярко светится над еще полузамерзшим кампусом. В конце концов группа расходится. Мэри задерживается, чтобы поговорить с Джеймсом. Сириус остается на месте, пока они не начинают идти к раздевалкам, затем он кладет пальцы в рот и свистит. Джеймс мгновенно поворачивает голову в его сторону, хотя проходит несколько секунд, прежде чем он узнает Сириуса. Легко увидеть момент, когда это происходит – всё тело Джеймса напрягается. Мэри тоже смотрит, но Джеймс говорит ей идти – по крайней мере, Сириус так предполагает, он всё ещё не слышит, но видит, как Джеймс что-то говорит ей, и через несколько нерешительных мгновений Мэри продолжает свой путь к раздевалкам, а Джеймс начинает идти к Сириусу. – Привет, – кричит Джеймс, когда он оказывается в пределах слышимости, выглядя почти так же нервно, как и звучит. У него мешки под глазами, кожа бледная, а волосы более растрепаны, чем обычно. Сириус не говорит, только кивает головой в сторону трибун и начинает подниматься по лестнице. Ему не нужно оглядываться. Он знает, что Джеймс следует за ним. Когда они достигают вершины, холодный ветер откидывает волосы Сириуса с лица, а на горизонте разгорается восход. Сириус подходит к перилам, смотрит на поле и слишком остро реагирует на звуки, издаваемые Джеймсом позади него. – Это тот момент, когда ты меня убьешь? – наконец спрашивает Джеймс. – Место не особо подходящее, но, по-моему, ты всегда любил устраивать шоу. Сириус никогда не умел контролировать свой гнев. Даже сейчас, после нескольких дней раздумий. После того, как он смирился. Часть его всё ещё готова взорваться. Джеймс шутит об убийстве, но Сириуса пугает, насколько он близок к правде. Часть Сириуса хочет схватить Джеймса, сжать его и сжимать, не прекращая. Хочет сломать Джеймса за то, что он заставил его чувствовать себя так. Как будто он снова один. Или хуже. Как будто он был один всё это время. Джеймс вздыхает: – Сириус. – Я сейчас так тебя ненавижу, – говорит он, не успев сдержаться, и устремляет взгляд на горизонт. Если он не будет смотреть на Джеймса, то, может быть, сможет сдержаться. – Я знаю, – Сириус не уверен, что когда-либо слышал, чтобы Джеймс говорил так тихо. – Мне жаль. – Но не настолько, чтобы не трахать моего брата, да? – Сириус хочет, чтобы это прозвучало жёстко. Злобно. Но не ожидает, что его собственные слова заставят его вздрогнуть. – Сириус… – Не настолько, чтобы сказать правду. Джеймс издает разочарованный стон. – Я знаю, ладно? Знаю. Я облажался. Всё… пошло по пизде. Я понимаю, что это, наверное, не имеет значения, но я никогда не хотел, чтобы так вышло. Сириус фыркает. – Ты прав, это не имеет значения. – Я бы никогда не причинил тебе боль нарочно, Сириус. – Что ты имеешь в виду под «нарочно»? – требует он ответа, чувствуя, как гнев постепенно нарастает в нём. – Это не был несчастный случай, это не просто случилось с тобой, ты сам всё сделал. – Я знаю... – Ты солгал нарочно. Ты заставил Ремуса солгать мне специально – и, кстати, да пошел ты на хер за это. Как будто твоего предательства было недостаточно, тебе ещё и нож в спину воткнуть нужно было, да? – Это не была вина Ремуса… – начинает Джеймс, но Сириус быстро перебивает его. – Ты приставил ему к голове палочку? Угрожал заавадить его, если он скажет мне правду? – Я просто имею в виду... – Он тоже сделал это нарочно, – эти слова по-прежнему кажутся ему осколками стекла в собственном горле. – Ты попросил, он согласился. Наступает ещё одна пауза, заполненная шумом ветра, шуршащего в голых деревьях. Без листьев Запретный Лес выглядит так, будто он состоит из тысячи костлявых рук, протянутых к небу. – Мне действительно очень жаль, – наконец говорит Джеймс, и его голос почти теряется в пустом пространстве, окружающем их. – Правда? – холодно переспрашивает Сириус. Они здесь не потому, что Джеймс наконец решил быть честным, потому что понял, что поступал неправильно, они здесь из-за ошибки. Неудачно сказанного слова. И Сириус не сомневается, что если бы этой ошибки не было, Джеймс никогда бы не рассказал ему правду. – Мне жаль, что я солгал, – наконец говорит Джеймс. – Прости, что я ранил тебя. Но… – его голос обрывается, и он вынужден прочистить горло. – Но я не сожалею о том, что люблю его. Что люблю Регулуса. Сириус представляет, каково было бы врезать Джеймсу кулаком по лицу. Какое удовольствие было бы почувствовать, как хрустят хрящи в его носу. Делать это снова, и снова, и снова. Конечно, он этого не делает. Но он был близок к этому. – Ну, если ты его любишь, то, наверное, всё в порядке. – Я не это имел в виду. – Нет? – ледяным тоном произносит Сириус. – Тогда что, блять, ты имеешь в виду? – Я имею в виду... – он стонет от разочарования. – В смысле… разве я не могу любить вас обоих? Нет! Сириус почти кричит. Почти топает ногой. Сжимает кулаки. Нет. Нет. Нет. Ты мой. Ты должен был быть моим. – Если прошедший год чему-то нас и научил, так это тому, что ты можешь делать всё, что тебе вздумается, Поттер. Он слышит, как Джеймс падает на одно из сидений позади него. Небо становится ярче, и Сириус задается вопросом, проснулся ли Ремус, находится ли он уже в Большом зале с Питером. Поймет ли он, когда Джеймс не появится, зачем Сириус ушёл так рано утром. – Я пытаюсь, Сириус, – наконец говорит Джеймс, звуча измученно. – На самом деле, нет, – горько отвечает Сириус. – Мы здесь только из-за Ремуса. – Я хотел тебе сказать. – Но не сказал. Наступает пауза. – Он не хотел, чтобы я говорил. Сириус холодно смеётся. – Конечно, не хотел. А что Регулус хочет, то Регулус и получает, верно? Разве не так было всегда? Регулус, хороший сын. Лучший сын. – Он боялся, Сириус, он до сих пор боится. Он не хочет делать ничего, что могло бы ещё больше разозлить тебя. Он действительно заботится о... Сириус впервые поворачивается, это резкое движение, всё его тело дрожит от сдерживаемого гнева. – Я хочу, чтобы ты сейчас заткнулся. Джеймс не спорит, сразу же закрывает рот и поднимает руки в знак сдачи. Проходит несколько секунд, прежде чем Сириус убеждается, что, когда он откроет рот, из него вылетят настоящие слова, а не только ругательства. – Я понятия не имею, что, блять, происходит между вами двумя, и не думаю, что смог бы выслушать. Но Регулус верен только себе и никому больше. Я думал, что ты, как никто другой, поймёшь это, но, видимо, нет. Джеймс только качает головой. – Он не такой... Я не уверен, что ты знаешь его так хорошо, как думаешь, – отчётливо понимая, что за закрытыми губами Сириуса нарастает взрыв эмоций, Джеймс быстро продолжает: – Я думаю, что за эти годы вы многое скрывали друг от друга. Находясь в том доме, вы оба пострадали, но если бы вы просто поговорили… – Джеймс замолкает, отчаянно глядя на Сириуса. С надеждой. Сириус почти пожалел его. – Думаешь, я его не знаю? – медленно и опасно повторяет Сириус. Джеймс закатывает глаза. – Ты слышал, что ещё я сказал? – Да, слышал. Мы оба пострадали. Если бы мы только могли высказать друг другу всё, что на душе, может быть, мы могли бы стать большой счастливой семьей. – Ну, мне больше нравится моя формулировка, но... – Проблема в том, – продолжает Сириус, напряженно сжимая губы, в то время как солнце уже почти полностью взошло за его спиной, – что с Регулусом нельзя нормально поговорить. У него есть около дюжины разных лиц, и ты никогда не знаешь, с каким из них разговариваешь. Единственное, что ты можешь знать наверняка, – это то, что ни одному из них нельзя доверять. – Говорю тебе, он не такой. Клянусь, – Джеймс протягивает руки в мольбе. Сириус только приподнимает брови. – Потому что ты так хорошо знаешь моего брата, да? Потому что он честен с тобой? Он видит небольшое колебание сомнения в глазах Джеймса. – Я знаю его, – говорит он вместо прямого ответа. – Знаю, какой он человек. Когда дело доходит до него, я знаю, что в нём есть доброта. Сириус медленно кивает. – Добро, – слово звучит хрупко на его устах, как будто вот-вот развалится на куски. – Ты видел сердце моего брата и в нём есть доброта? – Да, – твёрдо отвечает Джеймс. Ветер свистит на трибунах. Звучит как призрак. Может, это и есть призрак. – И как именно, – Сириус оттачивает каждое слово на языке, прежде чем выплюнуть его, — Метка на его руке подтверждает эту теорию? Тишина, которая охватывает Джеймса, полна насилия. Сириус чувствует её, как руки, сжимающие его лёгкие. За считанные секунды по лицу Джеймса проносятся несколько эмоций – шок, гнев, печаль, – но в конце концов остаётся страх. Джеймс смотрит на Сириуса, выглядя абсолютно испуганным. – О чём ты говоришь? – наконец шепчет он. Впервые гнев Сириуса немного угасает. В его лучшем друге внезапно появляется что-то хрупкое. – Так ты не знаешь? – Сириус, – имя едва вырывается из уст Джеймса, его глаза широко раскрыты и умоляют. Эта правда – как топор, понимает Сириус, и как только она будет сказана, что-то будет безвозвратно разрушено. – Метка. Метка Волан-де-Морта. Он принял её. – Нет, – говорит Джеймс. Испуганный. Очень. Очень испуганный. Сначала Сириус думает, что Джеймс качает головой, но потом понимает, что Джеймс просто... дрожит. – Нет. Это невозможно. Откуда ты знаешь? Как ты можешь это знать, если я не знаю? Сириус знаком с этим моментом. Знает, что такое любить Регулуса. Доверять ему. Знает, каково это, когда понимаешь, какую ошибку совершил. – Я видел её. Из горла Джеймса вырывается раненый вой. – Нет. Нет, он не мог. Я бы знал. Ты говорил... ты говорил, что тебя заставили выбирать. Ты говорил мне, что Метку нужно принять самому. – Да, – Сириус почти вздрагивает от боли в голосе Джеймса. – Только добровольно. – Но он бы не стал! – отчаянно хрипит Джеймс дрожащим голосом. – Он бы не стал. Я знаю, что он совершал ошибки. Я знаю это. Ужасные ошибки. Но он... он на самом деле не такой. Он не такой, как они. Клянусь. Он бы не стал. – Джеймс... – Я знаю, что он причинил тебе боль, – бормочет Джеймс, как будто это проблема, которую можно решить разговором. – Я ненавижу его за то, что он сделал, но он был всего лишь ребенком и не знал, как поступить. Он так чертовски сожалеет, Сириус... Я не мог бы быть с кем-то, кто мог бы причинить тебе боль и не сожалеть об этом. Ты должен это понимать. Ты должен понимать, что я не мог бы быть с кем-то, кто... кто был бы похож на... он такой хороший, – слабо заканчивает Джеймс, прижимая ладони к глазам. – Я люблю его. Прости. Я знаю, что это причиняет тебе боль. Прости. Последнее, что я хотел делать – лгать тебе. Но я люблю его. Поэтому я не могу поверить, что он мог бы... Я просто не могу в это поверить. Мне так жаль. Мне так жаль. Он плачет. Сириус хорошо знаком с тем, как звучит голос Джеймса, когда он плачет. Задыхающийся и тонкий. Этот звук мог бы вызвать Сириуса за милю – сказать ему, что он нужен рядом. Звук говорит, что он убьёт кого-то, потому что, насколько он знает, никто не может заставить Джеймса Поттера плакать и остаться безнаказанным. – Блять, Джеймс, – бормочет он себе под нос, не в силах больше держаться в стороне. Он садится рядом с ним, обнимает Джеймса за плечи и притягивает его к себе. – Я не знаю, что делать, – икает Джеймс. – Не знаю, что делать. Я не знаю, что делать. Это слишком... чересчур. Это слишком... никто никогда не учил меня, как справляться с такой херней. Я так его люблю и мне так жаль. – Шш, шш, – выдыхает Сириус, поглаживая руку Джеймса. – Мы разберёмся, – говорит он, потому что… что ещё остается сказать? – Мы всегда справляемся со всем. Наступает момент тишины, нарушенный всхлипыванием Джеймса. – Мы... мы... мы справимся? – наконец спрашивает он, всё ещё уткнувшись лицом в плечо Сириуса. – Да, мы со всем справимся. Ещё одна пауза. А затем, тихим голосом: – Я охереть как скучал по тебе, Сириус. Сириус крепко обнимает его. – Ну, для протокола, я по тебе совсем не скучал. Джеймс смеётся сквозь слезы, и Сириус считает это победой. Часть III МЭРИ Мэри сидит у окна в задней части школы. Здесь нет классных комнат, только кладовые и несколько кабинетов в конце коридора. Она прячестся здесь, теребя сигарету между пальцами. Это лазейка – возможность курить в Хогвартсе. Поскольку у волшебников нет сигарет, в школе нет правил, запрещающих их. Ей, наверное, следует быть более осторожной, если она не хочет, чтобы это изменилось, но с другой стороны, ей нравится идея вынудить школу ввести новое правило. Она будет носить этот запрет как знак чести. Чтобы Джеймс и Сириус позавидовали. Она глубоко вдыхает, позволяя дыму задержаться в легких, пока он не начинает щипать горло, а затем запрокидывает голову назад и выдыхает. К её удивлению, Регулус Блэк оказался человеком, который держит слово. Он дал ей расписание своих друзей и предупреждал её, когда они покидали гостиную. В результате она провела последние несколько дней, следуя за ними, выясняя, куда они ходят, как туда добираются и с кем. В целом, это были очень познавательные, если не скучные, несколько дней. Например, она узнала, что по средам Барти Крауч-младший делает крюк по пути с последнего урока, чтобы встретиться с Делани Уисперс ученицей четвертого курса из Когтеврана. Честно говоря, можно было бы предположить, что ученики Когтеврана должны быть более разумными, но Мэри полагает, что разум и хороший вкус – не взаимозависимые понятия. Она затушила сигарету, услышав приближающиеся шаги, но осталась на месте, взяв в руку палочку. Барти Крауч — мальчик среднего роста и типичной внешности. Немного худой и бледный, на вкус Мэри, но она полагает, что этого следовало ожидать после многих лет инбридинга. Он не замечает её, когда поворачивает за угол или когда проходит мимо неё, направляясь к месту, где собирается развлечься. Явно кто-то чувствует себя очень смелым. – Эй, Крауч? Эй, Макдональд? Барти замирает в конце коридора и поворачивается, чтобы увидеть, как она идёт к нему. В шагах Мэри нет ничего поспешного. Они уверенно раздаются в пустом коридоре громким эхо. Крауч сразу же начинает выглядеть что-то подозревающим. – Что, блять, тебе нужно? Отвали, гад – Ой, да ладно, не будь таким, – она наклоняет голову набок. Хищница, оценивающая свою добычу. – Я пришла извиниться. Ой, да ладно, не будь такой. Послушай, я пришёл извиниться. В позе Барти появляется напряжение, когда она останавливается перед ним, а его глаза нервно бегают по сторонам, как будто он боится, что на него набросятся. – Что? – резко переспрашивает он, морща лицо. – Что... какого хера ты вытворяешь? – он не может скрыть страха в голосе. Она только улыбается. Красные губы поднимаются, обнажая два ряда жемчужно-белых зубов. – Да ладно, Барти, ты же помнишь, не так ли? Всё произошло именно так, – она указывает на пространство вокруг них. – Я возвращалась в гостиную, и тут появился ты. Звал меня по имени. Хотя остальное тебе придётся рассказать мне, – она наклоняется к испуганному мальчику и притворяется, что шепчет. – Между нами, после этого всё стало немного нечётким. Барти мгновенно делает шаг назад. – Послушай, я не знаю, о чём ты думаешь... Но ей не интересны его опровержения. Или его угрозы. Или палочка, которую он в жалкой попытке пытается вытащить из сумки. – Империо. Мгновенно всё его тело расслабляется, лицо становится безразличным, взгляд расфокусированным, и разум Мэри внезапно контролирует их обоих. – Я позволю тебе сохранить это воспоминание, – говорит она, подойдя ближе и оглядывая своего заложника. – Чтобы, когда ты проснешься, ты знал, что я сделала это с тобой, – она проводит кончиком палочки по его лицу. – Скоро поймешь, почему. Часть IV БАРТИ Так. Блять. Холодно. Он стонет, тянется за одеялом. Холодно. И... колюче? Его рука нащупывает одеяло, но что-то не так. Его кровать... не такая. Всё не такое. И, блять, почему так холодно? Он с трудом открывает глаза, моргая от света, ожидая, пока комната станет чёткой. Только комнаты нет. Барти садится, выпрямляется, голова кружится минуту, пока он пытается проснуться. Потому что, очевидно, он всё ещё спит. Очевидно, это кошмар. И всё же, сколько бы раз он ни щипал или хлопал себя, ничего не меняется. Он по-прежнему сидит в грязи, вокруг него из земли растут темные стволы, тянущиеся далеко над его головой, перекрывая солнечный свет, так что ему трудно сказать, который час дня. Где-то вдали слышен вой. – Блять, блять, блять, – Барти вскакивает на ноги, порезав руку о что-то острое. – БЛЯТЬ, – он делает особый акцент на последнем слове, вытирая кровь о брюки. Только он не в брюках. Он стоит посреди того, что, как он предполагает, является блядским Запретным лесом, одетый только в трусы. Его сердце начинает колотиться в груди, и он умоляет себя вспомнить, что, блять, произошло, руки бесполезно ищут палочку, хотя он уже знает, что её у него нет. За его спиной ломается веточка, и он вскакивает, поворачивается и спотыкается, чуть не упав на задницу в грязь. – Мерлин, – шипит он, вглядываясь в тёмные тени между деревьями. Снова раздается шум, определенно шаги. Что-то приближается. – П-привет? Он ломает голову, вспоминая все уроки по уходу за волшебными существами, которые когда-либо посещал. Что вообще обитает в Запретном лесу? Он снова отчаянно ищет свою палочку, но не видит её на земле, и уж точно она не в его боксерах. Холодный ветер дует сквозь деревья, ветки шуршат над ним, зубы начинают стучать. Он пытается сориентироваться, оглядываясь по сторонам, пытаясь понять, в какую сторону идти. Но всё, что он видит, – это деревья. Деревья, тени и тысячи мест, где могут спрятаться страшные существа. И тут он слышит рычание. Барти не пытается понять, что произвело этот звук и как далеко оно находится. Он бросается бежать в противоположном направлении, моля Мерлина, Салазара и всех других великих волшебников, о которых он может вспомнить, чтобы ноги вели его к школе, а не всё глубже в лес. Деревья и кусты царапают его кожу, когда он проносится мимо них, сердце бьётся быстрее, чем когда-либо прежде. Что-то машет крыльями над его головой. Ему кажется, будто что-то чешуйчатое коснулось его ноги. – Блять, – хнычет он, пытаясь бежать быстрее. – Ох блять, ох блять, блять. Он всё ждет, когда проснется. Это должен быть сон. Должен быть. В смысле, какого черта он делает в Запретном лесу полуголый, это же не имеет никакого смысла... Его настигают размытые образы воспоминаний. Мэри Макдональд в коридоре. Её голос в его ушах. Я позволю тебе сохранить это воспоминание. Чтобы, когда ты проснешься, ты знал, что я сделала это с тобой. Скоро поймешь, почему. Он почти плачет. – Ох блять, блять, блять. В конце концов он понимает, что на самом деле его никто не преследует, поэтому позволяет себе замедлить шаг и бродит без цели, пока не находит дерево, на которое можно взобраться. Сверху он обнаруживает замок, расположенный в сорока минутах ходьбы к западу от него. Блестяще, черт возьми. К тому времени, когда он наконец добирается до школы, он весь в ссадинах, замерз и покрыт грязью. Люди смотрят на него, когда он проходит через вестибюль в своих чертовых боксерах. Некоторые ахают, но большинство смеются. Придурки. Он сдерёт с них кожу заживо, как только вернет свою проклятую палочку. Учитывая, насколько абсурдным было его утро, он не должен был удивляться беспорядку, который ждал его в общежитии, и всё же... – Охуеть, а я думал, что я выгляжу плохо, – смеётся Эван, когда входит Барти. Эван сидит на краю кровати, без рубашки, в спортивных штанах, а Регулус лечит несколько ссадин на его груди. Барти несколько секунд смотрит на растрепанный вид Эвана, прежде чем понимает, что это значит. – Я... ты... ты тоже был там? – ошеломленно спрашивает он. – Если под «там» ты имеешь в виду... блять, Редж, – шипит Эван, пока Регулус лечит особенно неприятную рану на его ребрах. По-видимому, заклинание, которое он использует, причиняет боль. – Прости, – бормочет Регулус, хотя в его голосе нет и тени сожаления. – Если под «там» я имею в виду что, Эван? – нетерпеливо переспрашивает Барти. Эван никогда не может держаться темы, даже в такие моменты. – Сраный лес ужасов, – Эван морщится, пока Регулус переходит к другому порезу. – Да, я был там. Как и Снейп, Мальсибер и Эйвери. – Что? Регулус отступает назад, вставляя палочку в кобуру на руке. – Вот, самые тяжёлые вылечены. – Вы были вместе? – спрашивает Барти, игнорируя Регулуса. – Нет, – стонет Эван, протягивая руку через кровать за футболкой и осторожно надевая её на только что вымытый торс. – Просто вернулся быстрее тебя, – он подмигивает Барти, как будто всё это какая-то херовая шутка. – Это была Макдональд. – Да, – Эван снова стонет, когда встает. – Мы знаем. Она не особо скрывалась, правда? – он звучит почти впечатленным, что заставляет Барти захотеть придушить его. – Так что мы будем делать с этой сукой? – Ничего, – холодно отвечает Регулус, возвращая внимание Барти к себе. Он ниже и его, и Эвана, но каким-то образом может своим взглядом заставить тебя почувствовать себя ростом в два фута. – Сядь и позволь мне позаботиться о твоем лице, – продолжает он, не давая Барти возразить. – Ты не можешь пойти на уроки в таком виде. Барти не имеет понятия, что не так с его лицом, хотя почти уверен, что его порезали — либо ночью, либо во время его безумного бега по лесу. Кожа вокруг глаз чешется и опухла, и, конечно же, у него есть порезы. Поверхностные порезы, но всё же. Ах да, и ещё грязь. Кто бы мог подумать, что леса такие грязные? Ворча, Барти садится на кровать напротив Реджа, позволяя ему осмотреть свое лицо. – Эван, Снейп, Мальсибер, Эйвери, я, но не ты? – Но не я, – скучающе подтверждает Регулус. – Почему, черт возьми? – Его там не было, – Эван прислоняется к спинке кровати рядом с ними. – Что значит, его там не было? – рычит Барти. – Это он стер её блядские воспоминания. Когда никто из них не отвечает, он качает головой. – Не шевелись, – шепчет Регулус. – Мы не можем просто так ее отпустить! – продолжает бушевать Барти. – Она оставила нас голыми в ебанном лесу. Она забрала мою палочку! Теперь, когда он об этом подумал... Как будто читая мысли Барти, Регулус говорит: – На твоей кровати. Вместе с твоей одеждой. Она даже сложила её. По какой-то причине это ещё больше злит Барти. – Эта грязнокровка ещё об этом пожалеет. Редж только закатывает глаза. – Это уже становится навязчивым. Попробуй придумать что-нибудь новое, Барти, – Барти открывает рот, чтобы ответить, но Регулус не дает ему возможности. – Сначала я наложу заклинание очищения, чтобы смыть с тебя грязь и посмотреть, с чем мы имеем дело, ладно? Барти сердито смотрит на него. – Ладно. – Как мило, – безразлично цедит Регулус, прежде чем взмахнуть палочкой и облить Барти холодной водой. Это не так хорошо, как старое доброе мыло и вода, но все равно приятно, когда грязь смывается с кожи. Он чувствует себя чуть более собой. – Что это у тебя на лице? – Эван наклоняет голову, глядя на Барти в замешательстве. Это не было бы так тревожно – ведь Эван часто бывает в замешательстве – если бы Регулус не смотрел на него с таким же выражением. – Что? – спрашивает он, переводя взгляд с одного на другого. – Что, черт возьми, у меня на лице? – Похоже на… – и тут Эван начинает смеяться. – О боже, бесценно. – ЧТО?! – полностью выйдя из себя, он отталкивает друзей и бежит в ванную, хватается руками за раковину и смотрит в зеркало. Он выглядит ужасно – лицо в порезах, волосы спутаны, но Эван говорит не об этом. – Что за херня, – бормочет он, открывая кран и агрессивно оттирая ярко-красный след помады на щеке. – Психопатка. Клянусь Мерлином, я её убью. Когда вода не помогает, Барти берет мыло, намыливает лицо и смывает пену. Но когда он вытирает лицо, след остается, как и прежде. Даже не размазывается. Барти прищуривается, глядя на след в зеркало, а затем начинает весь процесс заново. Трёт и смывает, трёт и смывает, трёт и смывает. К четвертому или пятому разу кожа на его щеке краснеет и воспаляется, но след всё ещё там, дразнит его. По какой-то причине вид помады вызывает панику в груди Барти. Что, если она что-то с ним сделала? Что, если след останется навсегда? Что, если он никогда не сможет его удалить? – Что за херня, – повторяет он, готовясь поцарапать след ногтями, но в этот момент за его спиной появляется Регулус и хватает его за запястье. – Подожди, – говорит он, поднимая палочку и произнося быстрое диагностическое заклинание, которое Барти едва узнает. Редж на минуту хмурится, а затем опускает палочку. – Это магия. – Без шуток, – резко отвечает Барти. – Но как, блять, я его сотру?! Регулус только качает головой. – Не знаю, но ногти тебе в этом не помогут, так что не порти своё лицо ещё больше, чем уже испортил. Тебе просто придется... подождать, пока это пройдет. Прежде чем Барти успевает полностью осознать всю абсурдность этой ситуации, Эван появляется за его спиной в зеркале ванной комнаты, бросает взгляд на красное лицо Барти и снова разражается смехом. – Это не помогает, Эван, – говорит Регулус, звуча утомленно, но Эван не сдается. – Чувак, – говорит он, когда наконец-то восстанавливает над собой контроль. – Она тебя, блять, заклеймила. Поскольку он стоит перед зеркалом, Барти имеет привилегию наблюдать, как его собственные глаза расширяются от ужаса. Эван может быть идиотом, но он также, к его раздражению, прав. Это именно то, что она сделала. Он поворачивается к Регулусу. – Сними это. Регулус смотрит на него с тем же скучающим выражением, которое почти всегда у него на лице. – Я же сказал, я не могу. Тебе просто придется подождать, пока это сойдет, – с этими словами он возвращается в спальню, чтобы взять книги для уроков. – Я не могу ждать, пока оно исчезнет, – рычит Барти, следуя за Регулусом, а за ним – восторжённый Эван. – Ну, тогда, пожалуйста, – Регулус перекидывает ремень своей сумки через грудь. – Вырежь это из своего лица, – его серые глаза окидывают Барти с ног до головы. – Кто знает, может, шрам придаст тебе шарма. – Пошел ты на хуй, Регулус. Но Редж не отвечает, выходя за дверь, не оглядываясь. – Придурок, – шипит Барти, проводя рукой по волосам и морщась от боли, когда соль пота щиплет некоторые порезы на его руках. – Думаешь, она с тобой порезвилась, прежде чем бросила тебя в лесу? – спрашивает Эван, наклоняясь, чтобы снова осмотреть след на щеке Барти. Барти рычит, отталкивая его, что, как и следовало ожидать, только заставляет Эвана смеяться. – Не будь таким мерзким. – Не знаю, – Эван пожимает плечами, хватая свою сумку. – Макдональд довольно сексуальна. – Она мерзкая грязнокровка и, к тому же, чертова психованная сука, что с тобой не так? – Барти слышит, как в его голосе появляется слегка истеричный оттенок, но он уже слишком далеко зашел, чтобы заботиться об этом. Кроме того, Эван только моргает в ответ. – Всё равно классная. – А потом, когда Барти в знак разочарования рычит, он хлопает его по плечу. – Да ладно, чувак, нам пора. Всё не так плохо. Просто сделай вид, что это был хороший вечер. Барти даже не собирается на это отвечать. – А что мне делать с этим? – он указывает на беспорядочные порезы на своем торсе. – Лес превратил меня в сраную подушку для иголок. Эван гримасничает. – Ооо, извини, приятель, заклинания исцеления – не моя сильная сторона. Попроси Реджа, – после минуты молчания, в течение которой Барти серьезно подумывает об убийстве Эвана, другой парень снова сжимает его плечо. – Ну, увидимся на уроке? – Ты дерьмовый друг, Эван. Парень только смеётся в ответ. – Чтобы понять другого, нужно быть таким же. К тому же, если я снова опоздаю, Стебль оставит меня после уроков, а это одно из самых последних мест в моем списке желаний. – Абсолютно дерьмовый. Эван только машет ему рукой через плечо, свистя, когда выходит за дверь. Никто бы не догадался, что всего несколько часов назад его прокляли, а потом бросили полуголым в смертельно опасном лесу. Барти безрезультатно пытается залечить свои раны, в конце концов отказывается от заклинаний исцеления и от похода на уроки. Он обнаруживает себя всё ещё почти голым, стоящим перед зеркалом в ванной, не в силах отвести взгляд от яркой помады на своей щеке. Она прикоснулась к нему губами. Сама мысль вызывает волну тошноты, распространяющуюся по всему его телу. Хуже всего то, что она этого желала. Планировала. Хотела, чтобы он был в замешательстве. Выставила его дураком. В его голове мелькают лица студентов, мимо которых он прошел по пути в общежитие этим утром. Хихиканье и пристальные взгляды. И их будет еще больше, когда люди увидят его щёку. Барти – не сраная шутка. Он – не повод для смеха. И уж точно не игрушка какой-то грязнокровной шлюхи. Его пальцы сжимают раковину, глаза дико горят от ярости. Он покажет ей. Покажет всем. Своему отцу. Покажет им, каким зверем он может быть.