Choices

Часть I ЛИЛИ Лили не позволяет себе надеяться, когда ей говорят, что МакГонагалл хочет видеть её в своем кабинете. Не позволяет себе даже на секунду подумать о том, что это может означать. О том, почему её вызвали. Даже после того, как Макгонагалл говорит ей, после того, как она оставляет Лили одну, стоящую на коленях перед камином, она всё ещё не может в это поверить. Что она действительно увидит свою маму. Сейчас. Сегодня. Здесь. Не верит в это до того момента, пока её лицо не появляется в пламени. – Мама! – Лили почти протягивает руку в огонь. – О боже, мама, привет, ты меня слышишь? – она слабо смеётся, мгновенно чувствуя, как часть напряжения, которое она носила в себе последние несколько недель, ослабевает при виде лица мамы. «Она в порядке», – говорит себе Лили. Посмотри на неё, она в порядке. – Привет, Лили? Дорогая? Боже мой, – мама тоже смеётся. – Я никогда не привыкну к этому. – Да, – соглашается Лили, – я тоже. – Она очень хочет обнять её. Мамины объятия самые лучшие. – Где ты? – спрашивает Лили. – Э-э... в доме соседей, в нескольких кварталах от нас, – она улыбается Лили, понижая голос. – Оказывается, они тоже волшебники. Лили улыбается в ответ. – Представляю! – Пришли из Министерства, спросили, можно ли мне воспользоваться их камином – я не знаю, как волшебники его называют... – Летучий Порох, мама. Ну, сеть Летучего Пороха. Её мать приподнимает брови. – Летучий Порох? Серьёзно? Звучит как болезнь. – Да, на самом деле, ты права. Я никогда об этом не думала. – Ладно, давай по делу. Что происходит, милая? Почему тебе так нужно было со мной поговорить? Вдруг Лили почувствовала себя невероятно глупо. Как ей объяснить, что она сделала всё это только потому, что у нее было предчувствие, будто что-то не так? – Я просто... – начала она, но остановилась, вздохнула, скрестила ноги и устроилась поудобнее на каменном полу. – Я просто волновалась, наверное. И тут она замечает это. Напряжение в уголках глаз матери. – Волновалась? – спрашивает она, повышая голос. – О чём? У Лили начинает скручивать живот, возвращается то же беспокойство, которое она испытывала, читая письма матери. – Мама? – зовёт она. – В чем дело? Что происходит? – Она не имеет понятия, что может быть не так. Она просто знает, что кое-что не так. Что-то, о чём мать не хочет, чтобы она знала. Что, по её мнению, нужно от нее скрывать. – Что-то случилось с Петунией? – Нет, нет, конечно нет! – мать слегка задыхается от смеха, не глядя Лили в глаза. – Она в порядке, мы обе в порядке. Но Лили только качает головой. Она хорошо знает «в порядке» своей матери. Она слышала это раньше. Слышала сотни раз, когда стояла рядом с мамой, когда люди спрашивали её, как она после смерти отца. Слушала, как она говорила всем, кто приходил приносить запеканки и цветы в последующие месяцы, что она «в порядке». – Пожалуйста, – говорит она, не желая играть в эту игру. – Не делай этого, просто скажи мне, что не так, ладно? Я не могу снова быть последней, кто узнает. Даже сквозь огонь она видит, как мать с трудом сдерживает эмоции. Видит, как та пытается сохранить вежливую улыбку на лице, но у неё не получается. – О, Лили, – наконец говорит она, глубоко выдыхая. – Я не хочу тебя беспокоить, это не... это действительно не… – её голос обрывается, и она на мгновение отводит взгляд, машинально потянувшись рукой к цепочке на шее, на которой висит её обручальное кольцо. – Не стоит об этом волноваться. – Хорошо, – медленно произносит Лили, желая, чтобы её желудок перестал сжиматься, как будто пытается вырваться наружу. – Ну, если ты мне скажешь, я обещаю не волноваться. Мать улыбается ей кривой улыбкой, которая не доходит до глаз. – Не уверена, что кто-либо из нас в это верит. – Я уже знаю, что-то не так, мам, – настаивает Лили. – Я чувствую это. Я чувствую, что ты что-то от меня скрываешь, и это сводит меня с ума. Я не маленький ребенок, ты не можешь держать меня в неведении. Это не... помогает. Она видит, что мать согласна с тем, что она говорит. Поэтому она ждёт. Ждёт, пока мама продолжит говорить. Ждёт, пока произойдёт нечто ужасное. Что бы это ни было, она справится. Она знает, что справится. Если бы она только знала, с чем они столкнулись, она смогла бы найти способ справиться с этим. Бороться. Проблема в том, что она не знает – ощущение, как будто руки связаны за спиной. Как только она освободится, то сможет найти решение для любой проблемы. – Я пошла к врачу после того, как ты уехала в школу, – Лили только кивает, не позволяя своим мыслям улететь в темную бездну, куда они так отчаянно стремятся. Мать закусывает губы. – У меня... они нашли опухоль. Лили моргает. – Опухоль? – Да. – Где? Ее мать вздыхает, потирая место между бровями. – В печени. Лили снова кивает, как будто понимает, что это значит. Она даже не знает, зачем спросила «где», ведь ничего не знает о опухолях. Но печень кажется довольно безобидной, не так ли? А что вообще делает печень? Это же не мозг, сердце или легкие, верно? Не может быть всё так плохо. – Хорошо, – наконец говорит Лили, когда мать не продолжает. – А они... они сделали... анализы или... потому что не все опухоли – это рак, верно? Я точно где-то это читала. Некоторые – это просто... шишки. Мать слабо улыбается. – Да, некоторые – просто шишки, – а затем добавляет: – Но не эта. – Ох. Ох. На мгновение мозг Лили как будто замер. В нём не было ни мыслей, ни чувств. Как будто всё в ней внезапно опустело. Ох. Ох. Ох. – Лили? И тогда все снова заработало. С скоростью тысячи миль в час. – Ладно, ничего страшного. Люди постоянно борются с раком. Есть методы лечения. Ты лечишься? Как давно ты об этом узнала? Ты сказала Петунии? Я также думаю, что тебе нужно начать правильно питаться – очень здоровой пищей или чем-то в этом роде – и пить воду. Я знаю, что вода не лечит рак, но уверена, что она, вероятно, помогает. Какое лечение ты проходишь? Что говорят врачи? Каков их план? Они хорошие врачи? Нам нужно найти тебе лучших врачей? Как вообще найти лучших врачей, куда нужно обращаться, есть какой-то справочник или что-то в этом роде? Вообще-то, не беспокойся об этом, я поговорю с Петунией, она знает. Тебе просто нужно отдыхать, есть здоровую пищу, пить воду и... – Лили, Лили, дорогая, перестань. Дыши. Тебе нужно дышать. – Я дышу. – Лили. Она делает глубокий вдох, чтобы доказать маме, что дышит. Но как только она начинает, не может остановиться и задыхается, как будто только что пробежала милю. Так что, возможно, она не так хорошо контролирует своё дыхание, как ей казалось. – Всё будет хорошо, – успокаивает её мать, глаза которой полны беспокойства, что совершенно неверно. Это она больна раком. Это о ней нужно беспокоиться. – Я знаю, что всё будет хорошо, – говорит Лили, когда снова может говорить. – Потому что ты будешь лечиться, а потом поправишься. Правда? Наступает пауза. Не долгая. Но дольше, чем хотелось бы Лили. – Да, – наконец отвечает мать. – Я лечусь, это поможет. – Поможет? – спрашивает Лили, благодарная за то, что дрожат её руки, а не голос. Мать снова смотрит на неё так, будто больна Лили. – Рак печени – это очень... серьезно, – говорит она уклончиво. – Что это значит, мама? – спрашивает Лили, голова у неё гудит, она пытается держать себя в руках. Если она сломается, мама больше никогда не расскажет ей ничего важного. – Это просто значит, что есть вероятность, что я могу не... Она не заканчивает фразу. Лили благодарна за это. Она почти уверена, что не смогла бы вынести это. – Нет, – слово вырывается из её уст, прежде чем она успевает опомниться. – Этого не будет. – Лили... – Этого не будет. Мать смотрит на неё в течение нескольких секунд, её взгляд смягчается. – Хорошо, – почти шепчет она. – Хорошо, дорогая. По какой-то безумной причине её мама после этого пытается завязать беседу. Пытается рассказать Лили о саде Петунии, о своей новой газонокосилке, которая практически сама делает всю работу, и о рецепте запеканки, который ей очень нравится. К моменту прощания Лили готова взорваться от всех чувств, запертых внутри неё. От всего страха, смятения и беспомощности. До лета, когда она вернется домой, ещё несколько месяцев, и вдруг они кажутся ей невыносимыми. Она всё ещё сидит на полу, когда почти через двадцать минут Макгонагалл стучит в дверь. Она должна идти на урок, но не идёт. Эта мысль даже не приходит ей в голову. Вместо этого она направляется прямо в Больничное Крыло. Волшебники не болеют, как маглы, Лили это хорошо знает. Знает, что у них есть заклинания и зелья, о которых маглы даже не могут мечтать. Она до сих пор помнит день, когда Марлен сказала ей и Мэри, что она никогда не болела гриппом. Она знает, что, вероятно, ей следует взять паузу, чтобы собраться с мыслями, что в её голове полный беспорядок. В груди. Она понятия не имеет, что на самом деле чувствует. Она хотела бы задать вопросы врачам своей матери. Хотела бы отвезти её на прием к врачу. Хотела бы хоть раз быть рядом. «Это ещё одна вещь, которую Петуния будет использовать против меня», – не может не думать Лили. Всё в ней настолько запутано, что она даже не успела разозлиться на то, что мать скрывала это от неё. Собиралась ли она когда-нибудь рассказать Лили? В смысле, чего она, чёрт возьми, ждала? Она сама сказала, что это серьёзно, и она... что? Просто собиралась лгать Лили, пока не сможет больше? Пока не окажется в больнице или не умрёт? Даже сама мысль об этом вызывает в ней приступ страха. Её мать не умрет. Это невозможно, вселенная просто не устроена так, она не может быть такой жестокой. Она не заберет обоих её родителей. Не тогда, когда она так сильно в них нуждается. Когда она всё ещё чувствует себя ребенком. – Мисс Эванс? Лили поднимает голову и видит, что к ней идет сбитая с толку мадам Помфри. Похоже, она ворвалась в лазарет, не осознавая этого. – Вы в порядке? – спрашивает пожилая женщина, останавливаясь перед ней. – Э-э... да, или нет. Но я... можно с вами поговорить? – спрашивает она, чувствуя себя нервной, дрожащей и очень близкой к тошноте. – Конечно, – Помфри указывает ей на свой кабинет. – Моя мама, – говорит Лили, как только за ними закрывается дверь. – Она больна, и я хотела спросить, не могли бы вы помочь? Помфри на секунду теряется, но быстро приходит в себя. – Ваша мама? – повторяет она, опираясь на край стола и глядя на Лили. – Она магл, да? Лили кивает. – У неё рак... Я не знаю, бывает ли рак у волшебников? Помфри качает головой. – Нет, – мягко отвечает она, – не бывает. – Хорошо, – хотя выражение лица Помфри, похоже, говорит об обратном. – Это значит, что у вас есть лекарство от этого, верно? Или какой-то способ предотвратить это? Помфри смотрит на неё с сожалением, которое Лили не оценивает. – Мисс Эванс, мне кажется, наш разговор идёт в неудачном направлении… я не могу лечить вашу мать, – говорит она не без доброты. Лили даже не моргает. – Нет, ничего страшного. Я могу отвезти ее в больницу в Лондоне. Там есть волшебная больница, верно? Святого Му... – Мунго, да, – милосердно подсказывает ей Помфри. Лили кивает. – Да, верно. Не могли бы вы дать мне их адрес? – она начинает рыться в сумке, ища свободный лист пергамента и перо. – Мисс Эванс, – Лили игнорирует её, продолжая рыться в сумке. – Лили, – пытается мадам Помфри. – В Лондоне тоже не смогут лечить вашу мать. Лили замирает, стараясь не выйти из себя, сохраняя спокойствие, и смотрит на пожилую женщину, которая глядит на неё с такой печалью. У нее пересыхает во рту. – Почему? – Она магл. Что не является ответом, по крайней мере для Лили. – Но она больна. Она больна, а у вас есть возможность её вылечить, поэтому я не понимаю... Она же знает о мире волшебников, я её дочь. Статут о секретности не распространяется на семью, так почему я не могу привести ее в больницу? – Мне очень жаль, правда, но мы не можем лечить маглов. – Но почему? – её голос дрожит, и Лили вдруг чувствует себя пятилетней девочкой. Или двенадцатилетней. Спрашивающей маму, почему она не может вернуться домой. Почему она не может попрощаться с папой. Почему они не приехали за ней. – Маглы… я не знаю… они как-то физически отличаются? – спрашивает Лили, не дожидаясь ответа Помфри. – Они отличаются юридически. Лили моргает. Потом ещё раз. И ещё раз. И вдруг её страх и печаль превращаются в нечто другое. В гнев. – Ну, это долбанная чушь. Мадам Помфри не поправляет ее. Оглядываясь назад, Лили действительно должна быть благодарна, что не лишилась баллов факультета и не получила наказание, но она не может ясно мыслить. – Уверена, что магловские врачи твоей матери хорошо о ней позаботятся. – Но у вас есть лекарство! – Лили чувствует, будто находится вне своего тела и наблюдает за этой сценой. Это нереально. Она не может поверить, что это происходит. Что мадам Помфри может стоять здесь и говорить ей, чтобы она оставила жизнь своей матери на волю случая из-за каких-то устаревших законов. Сдерживая гнев и крик, который поднимается из глубины её горла, Лили пытается снова. – Пожалуйста, – если бы она думала, что это что-то изменит, она бы встала на колени. – Она — всё, что у меня есть. Но женщина перед ней не колеблется: – Мне очень жаль, – говорит она, и Лили думает, что она, вероятно, искренне сожалеет, что почему-то только ещё больше злит её. На мгновение Лили просто стоит на месте, не уверенная, что сможет двигаться, не сломав что-нибудь. Несправедливость слишком велика. Она искрит на её коже, угрожая вспыхнуть. – Как вы можете вести себя так, будто думаете иначе, чем Пожиратели смерти, – холодно произносит она, впиваясь ногтями в ладони, – когда так с нами обращаетесь? – Лили... Но ей не интересен ответ. Ей не нужны больше оправдания и извинения. Она с такой силой распахивает дверь кабинета, что та с грохотом ударяется о стену. Ей нужно выйти. Ей нужен свежий воздух. Ей нужно что-то, что не даст ей почувствовать, что она теряет связь с реальностью. Её мать не может быть больна. Мадам Помфри не может отказывать в помощи. Законы не могут этого допускать. Она выходит на улицу, на лужайку за школой. Прижимается спиной к холодной каменной стене, ногти отказывают, когда она пытается впиться в бёдра, чтобы ухватиться за что-то твердое. Чертовски холодно, но это приятно, охлаждает пот на её коже. «Проснись», – думает она. Проснись, проснись, проснись. Потому что это должно быть какой-то кошмар. Должно быть. Это по-детски, но всё, на чём она может сосредоточиться, – это глубокая несправедливость всего происходящего. Того, что это происходит с ней. Того, что происходит сейчас. Ужасно желать этого кому-то другому, но она всё равно это желает. Она пожертвовала бы мамой кого-то другого, чтобы спасти свою. Она никогда не притворялась хорошим человеком. Рукой она шарится по сумке, пока её пальцы наконец обхватывают маленькую жестяную коробку, зарытую на дне. Ей требуется несколько попыток, чтобы зажечь одну из сигарет, потому что руки трясутся. Она затягивается, надеясь на то жалкое утешение, которое обычно дает ей курение – закрывает глаза и сосредотачивается на запахе. Но сегодня всё вокруг неё – фальшь. Потеря отца была самым страшным событием в её жизни, и она не хочет больше испытывать то чувство. Не думает, что переживет ещё одну дыру в груди. – Блять, – она бросает сигарету на полузамерзшую землю, подносит руки к лицу и медленно опускается на землю, а снег облепляет её одежду, делая её одежду мокрой. Она почти не чувствует этого. Ничто не помогает. Она не может думать. Не знает, что делать. Ей уйти? Может ли она? Черт, ей шестнадцать лет, а она даже не знает, как добраться домой из школы. Хогвартс-Экспресс ходит каждый день? Он только для учеников? Это общественный поезд? Её ногти впиваются в кожу головы. – Лили? Она не поднимает головы. У неё нет сил притворяться, что она сейчас не переживает долбанный нервный срыв. – Эй, Лили, ты в порядке? Кто-то опускается перед ней, кладя теплые руки ей на колени. Прикосновение уверенное. Самое успокаивающее, что она чувствовала за всё утро. – Эй? – мягко зовёт Джеймс Поттер – потому что, чёрт возьми, это, конечно же, Джеймс Поттер. Лили всхлипывает, опуская руки с лица и обнаруживая его напротив себя, присевшего на корточках в снегу. Его глаза наполняются беспокойством, и у нее возникает нелепое желание броситься ему на шею. Чтобы он её обнял. – Привет, – наконец удается произнести ей, и её голос звучит как автокатастрофа. Искалеченный, жгучий и брошенный на обочине дороги. Он сжимает её колени, потому что всё еще держит их, хотя она не может понять, делает ли он это для неё или чтобы не упасть назад. Его глаза исследуют её, и она не пытается ничего скрывать. Она не чувствует в этом необходимости с ним, как бы безумно это ни звучало. Блять, два года назад она бы ударила его по лицу за то, что он подошел к ней так близко. Как всё меняется. – Что я могу сделать? – наконец спрашивает Джеймс. Не «ты в порядке?», не «что случилось?», а «что я могу сделать?». Она чуть не поцеловала его за это. Но не сделала этого. Она знает лучше, чем когда-либо, что он не ответит на её поцелуй. Но она хочет этого. О, как она этого хочет. – Позови Мэри, – наконец хрипит она. Учитывая все обстоятельства, это странная просьба: после Нового года они всё ещё не помирились. Но единственный человек, который может понять всё это, – Мэри. И, Боже, Лили сейчас очень нужна её сила. Джеймс не задает вопросов. – Хорошо, – он ещё раз сжимает её руку, прежде чем встать. – Ты будешь в порядке здесь одна? – спрашивает он. Лили кивает. – Я не могу туда вернуться. Он улыбается ей сочувственно, но эта улыбка немного кривится в уголках губ, и Лили понимает, что не только у неё плохой день. – Мне знакомо это чувство, – тихо говорит он и исчезает в здании, не дав ей спросить, что он имеет в виду. Часть II МЭРИ Мэри не испытывает страха, наблюдая, как Барти Крауч направляется к ней по пути в класс. Скорее, волнение. Он скрывался от нее – от всех, если честно, – что немало разочаровало. Это заклинание на его щеке было одним из ее лучших творений, и она очень хотела увидеть конечный результат. Крауч явно не смог придумать растворяющий бальзам, необходимый для его удаления, потому что в настоящее время половина его лица покрыта бежевым пластырем, который привлекает внимание к мрачно-бледной пигментации его кожи. Мэри изо всех сил старается не смеяться, но, боже мой, это так трудно. – Сука, – фыркает он, когда подходит достаточно близко. Мэри не останавливается, фактически почти не обращая на него внимания. – Доброе утро и тебе, дорогой, – напевает она, продолжая свой путь. В целом, в коридоре довольно тихо. Мэри опаздывает, большинство учеников уже в классе. – Думаешь, тебе это сойдет с рук? – рычит он ей в спину, как перевозбужденный бульдог. – Что именно? Прости, я очень занята, можно поконкретнее? Он пытается схватить её, но в тот момент, когда его пальцы сжимают её запястье, она поворачивается так, что его рука неприятно выходит из сустава, и Крауч немедленно отпускает её, воя от боли. – Блять, – шипит он, хватаясь за плечо. Мэри щелкает языком. – Ну-ну, мы не должны трогать то, что нам не принадлежит, дорогой Барти. Я думала, ты уже понял это. Он бросает на неё яростный взгляд, но не пытается схватить снова, хотя она не упускает из виду, как его глаза бегают по коридору, явно пытаясь понять, сколько свидетелей и безопасно ли достать палочку. Нет, не безопасно. Очевидно, он не продумал всё до конца. Грёбанный любитель. – Ты ответишь за это, надеюсь, ты понимаешь, – бессильно угрожает он. Мэри поднимает брови, поворачивая за следующий угол. – Прости, я всё ещё не понимаю, что заставило тебя устроить эту истерику, Барти? – ЭТО! – он трясущимся пальцем указывает на свою закрытую щеку. – Ах, – тянет она со знанием дела. – Ну, я, конечно, понимаю, почему ты расстроен, но ты не можешь винить меня за своё лицо. Наверное, тебе стоит поговорить об этом со своими родителями. Барти на самом деле рычит, как собака: – Ты мерзкая ебанная грязнокровка, ты даже не представляешь, что ты наделала. Я... Но Барти не успевает закончить эту мысль, потому что чужая рука хватает его за воротник и швыряет на каменную стену. – Съебал от неё! – Джеймс Поттер держит Крауча за горло, прижимая его к стене. Оба парня одинакового роста, но Барти худощавый и ещё не до конца вырос, а Джеймс имеет крепкое телосложение человека, который играет в квиддич почти так же часто, как дышит. – Отпусти, – слова Кроуча заглушаются его явными попытками дышать. Джеймс, на удивление, не отпускает его, а наоборот, вдавливает колено в живот парня. Мэри закатывает глаза, прекрасно понимая, что все вокруг остановились, чтобы посмотреть, и, без сомнения, если это продолжится, соберётся толпа. – Хватит, Джеймс, – говорит она скучающим тоном, хотя должна признать, что ей нравится смотреть, как Крауч корчится от боли. В глазах Джеймса есть что-то слегка дикое. Мэри не может вспомнить, когда в последний раз видела, как он дрался с кем-то. Джеймс Поттер, как правило, не является агрессивным человеком, хотя известно, что он время от времени дает отпор Северусу Снейпу. Мэри не может сказать, что она его за это осуждает. – Джеймс, – снова резко зовёт она, когда тот всё ещё не сдвигается с места, а лицо Крауча начинает краснеть почти до того же оттенка, что и помада, которую он так отчаянно пытается скрыть. – За кого ты сражаешься, за меня? Или за себя? – слова, наконец, доходят до него, его глаза впервые встречаются с её взглядом, прежде чем он моргает – будто просыпается – и быстро отпускает Крауча. Слизеринец падает на пол, на руки и колени, кашляя и хрипя. – Эй! – кричит Мэри окружившим их зевакам. – Убирайтесь, пока я не наложила на вас заклинание, приклеивающее языки к локтям. Угроза, похоже, срабатывает: люди быстро отводят взгляд и устремляются из коридора так быстро, как только могут. Это разумный выбор. Мэри не отпускает пустых угроз. Она снова обращает внимание на мальчиков перед собой, подходит к ним и толкает Крауча ногой. – Убирайся с глаз долой, пока я не передумала и не позволила ему выжать жизнь из твоего жалкого тела, – краем глаза она видит, как Джеймс вздрагивает. Крауч гневно смотрит на неё, в его глазах слёзы, которых, она уверена, он хотел бы избежать, а на шее уже расцветают синяки. «Боже, – невольно думает она, Джеймс действительно не шутил». На секунду она думает, что, возможно, ей придется достать палочку, но затем Крауч спотыкается, встаёт на ноги и начинает неуклюже пробираться по коридору, не обращая на них ни малейшего внимания. Она не питает никаких иллюзий. Он с ней ещё не закончил. Наступает несколько мгновений напряженной тишины, Мэри прислоняется к стене, скрестив руки на груди, и наблюдает за Джеймсом. Наблюдает, как он пытается собраться. Похоже, у него не очень-то получается. В конце концов он вздыхает, проводит рукой по волосам и бросает на неё виноватый взгляд. – Ты в порядке? – хрипит он. Мэри поднимает брови. – А ты? Он отводит взгляд, что не похоже на него. Джеймс Поттер может быть кем угодно, но не кротким. Никогда... не нервным. Глядя на него, на ум приходит слово «изношенный» — как кусок ткани без подола, нитки которого медленно распускаются при каждом рывке. – Ты выглядишь ужасно, – наконец говорит она. Джеймс фыркает. – И чувствую себя так же. Она кивает. – Не спишь? Он поднимает глаза, а затем снова отводит взгляд. – Нет. Не совсем. Немного, – вздыхает он. – Эм... послушай, я пришел, чтобы найти тебя. Дело в Лили. Куда бы ни вёл этот разговор, Мэри точно ожидала не этого. Она мгновенно отталкивается от стены и выпрямляется. – В чём дело? Что случилось? Джеймс только качает головой. – Не знаю, думаю, это связано с её мамой, но... не знаю. У неё... она в плохом состоянии. Снаружи, у задней стены. – И ты её оставил? – возмущенно шипит Мэри. – Она хотела, чтобы пришла ты. Этого было достаточно, чтобы Мэри, почти бегом, прошла мимо Джеймса по коридору в направлении задней части школы. – Мэри? – кричит Джеймс, прежде чем она поворачивает за угол. Она нетерпеливо оглядывается на него и удивляется, заметив, каким маленьким он выглядит. Джеймс Поттер всегда был выше всех, даже для тех, кто знал его лучше всего. – Мы должны... Я... Мы можем поговорить? Позже? Обычно она бы накричала на него за то, что он задержал её, чтобы задать такой глупый вопрос, но она чувствует всю тяжесть этих слов. Всю тяжесть всего, что с ними связано. – Да, Джеймс, – говорит она. – Мы можем поговорить. И с этими словами она поворачивает за угол. На улице Лили найти совсем несложно – её ярко-рыжие волосы выделяются на фоне серого зимнего пейзажа. Она подтянула колени к груди, обхватила их руками и спрятала лицо. Мэри без колебаний садится рядом с ней, мокрый снег проникает сквозь её юбку. Лили, должно быть, услышала, как она подошла, потому что не вздрогнула, даже не подняла головы, и они долго сидели в тишине. – Ладно, детка, – наконец говорит Мэри, слегка стукнув её по плечу. – Пора рассказать мне, что случилось. Проходит ещё несколько секунд, прежде чем Лили поднимает голову, откидывая её на стену. Она вздыхает, закрывая глаза, зажмуриваясь. – У моей мамы рак. Мэри дает себе время осмыслить это. – Это, – наконец говорит она, – действительно хреново. Лили слабо смеётся, открывает глаза и поворачивается к Мэри. Исчерпанная. Испуганная. – Я не могу потерять и её, – шепчет Лили, как будто боится сказать это слишком громко. – Ты не потеряешь, — Мэри не колеблется. Не сомневается. – Я не позволю этому случиться. Лили слабо улыбается. – Я знала, что ты так скажешь. – Я серьёзно. – Я знаю. Мэри не знает, что на это ответить, поэтому просто ждёт, пока Лили продолжит. Инстинктивно понимает, что ей нужно сказать еще что-то – что-то ещё, что давит на её грудь. И действительно, через несколько секунд Лили снова вздыхает, снова переводя взгляд на двор. – Я ходила к Помфри. – Да? – интересуется Мэри с искренним любопытством. Она никогда раньше не задумывалась над тем, что значит сочетать магию и магловскую медицину. Лили поджимает губы. – Она сказала, что ничего не может сделать. Мэри сидит, глядя на напряженное выражение лица Лили. – Не может? – переспрашивает она. – Или не хочет? Лили выдыхает, сдувая волосы со лба. Наступает долгая пауза, прежде чем она заговаривает, сурово глядя на раскинувшуюся перед ними лужайку. – Знаешь, мне удалось поговорить с мамой только из-за Джеймса – О, да? – говорит Мэри, принимая внезапный поворот в разговоре, позволяя Лили высказать всё, что ей нужно. – Он написал своей маме, подёргал за ниточки, заставил их установить каминную связь. – Это было мило с его стороны, – медленно произносит Мэри, пытаясь сообразить, к чему она клонит. Лили кивает. – Так и было. И он попросил меня, знаешь, держать его в курсе того, как поживает моя мама, ещё до того, как я поняла, что что-то не так. А потом... – она замолкает, морщась и собираясь с мыслями. – А потом он был здесь, пытался убедиться, что со мной всё в порядке, и я... я подумала о том, чтобы сказать ему... он, наверное, заслужил, правду. – Никто не заслуживает твоей правды, – перебивает Мэри. – Или твоей боли. Неважно, что они для тебя сделали. Лили сухо улыбается ей. – Возможно, но это не имеет значения, потому что мысль о том, что мне придётся объяснять ему, что моя мама больна, и что для маглов это означает нечто иное, чем для волшебников, – нечто более серьезное, – мысль о том, чтобы объяснить ему, что волшебный мир – это место, которому я не принадлежу настолько, чтобы помочь мне, – это было слишком утомительно. Мэри понимает. Конечно, понимает. – Вот почему ты хотела, чтобы он сходил за мной, а не Марлин или кем-то ещё? Лили кивает, глядя на неё. – Кому-то вроде Джеймса или Марлин никогда бы не пришло в голову, что Помфри может отказаться помогать моей маме из-за…Я не знаю, культуры, традиций или предрассудков. Им бы и в голову не пришло спросить: «не могла» или «не хотела». Да, Мэри всё прекрасно понимает. – Что именно сказала Помфри? Лили издаёт холодный смешок. – Она сказала, что с юридической точки зрения маглы не такие, как мы. Что волшебники не могут вмешиваться, хотя у них почти наверняка есть лекарство, – вздыхает она. – Самое ужасное, что если бы это была я, они бы вылечили меня за несколько часов. Как я должна жить с этим? Как я должна смотреть, как моей маме становится всё хуже, зная это? – она всхлипывает, хотя ее глаза остаются сухими. – Я не знаю, что мне делать. Мэри не может не удивляться, как Поппи Помфри смогла посмотреть Лили в глаза и сказать, что скорее позволит её матери умереть, чем поможет маглу. Нахуй закон, Мэри не может не думать, что если ты можешь спасти кого-то, ты спасаешь его. Конец истории. – Если они нам не помогут, – наконец произносит Мэри, – тогда мы поможем себе сами. Лили смотрит на неё, и между её бровями пролегает морщинка. – Что ты имеешь в виду? Мэри пожимает плечами. – Ты думаешь, есть лекарство? Ладно, мы ведьмы, давай найдем его. Лили просто продолжает смотреть на нее, широко раскрыв глаза. – Ты серьезно? – спрашивает она через несколько мгновений. Мэри пожимает плечами. – Конечно, – она протягивает руку и сжимает ладонь Лили. – Давай вылечим рак. Часть III ДЖЕЙМС Прошло несколько дней с тех пор, как он разговаривал с Сириусом на поле для квиддича. Сириус и Ремус вернулись в общежитие и снова начали сидеть с ними в Большом зале. На занятиях. Несмотря на это, Джеймс почти ничего не говорил ему. Он почти ни с кем не общался, пропуская практически всё, кроме тренировок по квиддичу. К счастью, Сириус, кажется, понял, не давил на него и не следовал за ним, когда он исчезал из замка. Бродил по территории по снегу. Он продолжает искать ответы, которых нигде нет. Или, может быть, он продолжает искать ответы, которые ему необходимы. Но сколько бы раз он ни обдумывал всё это, как бы ни формулировал или переставлял слова, он никогда не может ответить на свои вопросы. Поэтому он продолжает исчезать. Продолжает убегать. Продолжает притворяться, что не знает того, что ему известно. Некоторые истины слишком тяжелы, чтобы их можно было принять. Но встреча с Краучем и Мэри что-то в нём встряхивает. Напоминает ему, что он не может просто заставить мир выглядеть так, как он хочет. Вот так он и оказался здесь – стоящим у входа в слизеринскую гостиную. В ожидании. Он держится в тени, стараясь не привлекать к себе внимания. Регулус был на ужине один, поэтому Джеймс уверен, что он также вернётся в гостиную в одиночестве. Трудно оставаться на месте, бороться с желанием убежать, избегать всего этого, как он делал всю неделю. Гораздо легче воспринимать жизнь, когда притворяешься, что всего того, что ты в ней ненавидишь, не существует. Когда Регулус наконец появляется в поле зрения, Джеймс чувствует, как его сердце подпрыгивает, словно пытаясь вырваться из груди. Умоляя отдать его мальчику с грозным взглядом и аккуратно причесанными кудрями. Мальчик, который так прочно вошёл в его жизнь за последний год, что Джейм не представляет, что бы без него делал. Регулус уже почти у входа в гостиную, когда Джеймс, наконец, заставляет себя откашляться и выходит вперед. Ему даже не нужно кричать, Редж – всегда настороже – мгновенно оборачивается и встречается взглядом с Джеймсом. – Мы можем поговорить? – спрашивает Джеймс, наблюдая, как Регулус дважды проверяет, пуст ли коридор. Проходит мгновение, прежде чем Регулус кивает и тут же устремляется в направлении седьмого этажа, не произнеся ни единого слова. Джеймс считает до тридцати, прежде чем последовать за ним, засовывая руки в карманы, потому что те уже дрожат. Он опускает голову и заставляет свой разум оставаться пустым. Он не хочет думать о том, что его ждёт. Он не хочет думать о том, что сказал Сириус. Или Мэри. Он просто... не хочет думать. Регулус стоит в изножье кровати, когда Джеймс входит в их комнату. Он смотрит на дверь, вытянув руки по швам. Джеймс останавливается, оставляя между ними слишком много пространства. Теперь, когда он здесь, он понимает, что не знает, с чего начать. К счастью, Регулус спасает его от этого. – Вижу, Сириус вернулся, – говорит он нейтральным тоном. Нечитаемым. Джеймс моргает. – Да. Регулус явно ждет, что Джеймс продолжит, но у него не получается. У него нет никакого желания откладывать этот момент. – Значит, вы двое помирились? – продолжает Регулус тем же тоном. – Да, мы поговорили, – Джеймс не может отвести глаз от Регулуса. Прошло всего несколько дней с тех пор, как они разговаривали в последний раз, но всё это время прошло в мучительном голоде. Невыносимой жажде. Ему это нужно – Редж, они – ему это нужно так же, как есть, пить и дышать. Чертовски больно осознавать, как сильно ему это нужно. – Я полагаю, обо мне, – продолжает Регулус, когда Джеймс в очередной раз не отвечает. Он сглатывает, чувствуя, как горло сжимается, как наждачная бумага. Он хочет пересечь разделяющее их пространство, хочет обнять Регулуса и отнести его в постель. Хочет держать его в руках несколько часов. Недели. Годы. Я хотел бы прожить жизнь с тобой. От одной мысли об этом у него едва не вырывается смущающий звук. Похожий на всхлип. Жалобный стон. Я хотел прожить жизнь с тобой. – Да, – наконец говорит Джеймс хриплым голосом. – Мы говорили о тебе. Регулус кивает, его лицо такое же бесстрастное, как и его голос, он воспринимает всё это очень отстранённо, как он всегда делает, когда пытается защититься. Безразличие всегда было его первой линией обороны. – Что означает, что либо ты убедил его передумать, либо он убедил тебя. Джеймс чувствует, что его желудок вот-вот вывернется наизнанку. – Всё не так просто. Регулус приподнимает бровь. – Позволю себе не согласиться. – Пожалуйста, не разговаривай со мной в таком тоне, – наконец произносит Джеймс: он не шутит, но это ещё и отвлекающий маневр. Простой способ отложить ответ на вопрос Регулуса. Его обвинение. – Как это? – холодно переспрашивает Регулус. Джеймс вздыхает, жалея, что не умеет скрывать такие вещи так же хорошо, как Регулус. Жаль, что его голос не звучит так грубо. – Как будто я чужой. Регулус несколько напряженных мгновений пристально смотрит на него, прежде чем, наконец, покачать головой, провести руками по волосам и растрепать идеально уложенные локоны. – Ты хотел поговорить, Джеймс, – наконец произносит он. – Так говори. Потому что ты не даешь мне сейчас информации для продолжения беседы. Это выводит меня из себя. Джеймс кивает, потому что это справедливо. И затем, прежде чем он успевает остановиться, он обнаруживает, что его взгляд опускается на предплечье Регулуса. Всего на секунду – может быть, даже меньше – но, конечно, Регулус ловит его. Его лицо мгновенно бледнеет. – Он сказал тебе. Джеймс не утруждает себя ответом. – Он сказал тебе, – повторяет Регулус, и Джеймс не может сказать, от гнева или боли Регулус, кажется, так отчаянно борется с собой, что борьба искажает его слова, заставляя их звучать сдавленно. – Когда это случилось, Редж? Как долго ты... – но Джеймс даже не уверен, как закончить это предложение. – Почему это имеет значение? – ощетинивается Регулус, скрестив руки на груди, словно пытаясь что-то удержать. Защитить что-то. – Потому что ты скрывал это от меня. Потому что знал, что это будет важно, и скрывал это от меня. Потому что это ещё одна гребанная ложь… – Я не лгал! – Чушь собачья, Редж, это чушь собачья! Скажи мне, когда это случилось? – по крайней мере, кричать легче, чем плакать. Регулус смотрит на него в ответ, хотя Джеймсу кажется, что это выглядит немного нерешительным. – Этим летом. Джеймс чувствует, как у него округляются глаза. – Этим летом? – повторяет он, хватаясь за спинку стула рядом с собой. – Ты скрывал это несколько месяцев? Регулус не утруждает себя ответом. – Срань господня, Редж, – бормочет Джеймс, проводя свободной рукой по лицу. – О чем, блять, ты думал? Как ты мог, блять, сделать это? – Что ты хочешь, чтобы я сказал, Джеймс? И, честно говоря, Джеймс не знает. Больше всего он хочет, чтобы он сказал, что это неправда. Что Сириус был неправ. Или солгал. Что Регулус никогда бы не стал. – Скажи мне, что ты этого не хотел, – слова вырываются у него почти без разрешения. Его голос дрожит. – Скажи мне, что им пришлось тебя удерживать, что ты сопротивлялся. Но Регулус только качает головой. – Это не так работает. – Может, и так. – Нет. Джеймс. Нет. Я сам это выбрал, – он закатывает рукав, и тёмные чернила на его предплечье становятся такими яркими, что Джеймс и представить себе не мог. Он физически отшатывается от этого, чувствуя, как что-то внутри него рушится. – Я сам это выбрал, – повторяет Регулус, и голос его наконец-то срывается, выдавая его. Джеймс просто продолжает смотреть на это, как будто держит руку над огнем. Каждую секунду, когда он не может сморгнуть Метку, ему кажется, что он вырывает свои гребаные легкие. – Я не... – его голос срывается, и ему приходится подождать, прежде чем он снова обретет его; голос прячется где-то в глубине горла, не желая срываться с губ. – Я не понимаю, – он, наконец, заставляет себя поднять глаза и встретиться взглядом с Регулусом. – Это охереть как ужасно, Редж, это так чертовски... Зачем тебе это нужно? Как ты мог этого хотеть? Ничто не имеет смысла. Всё внутри него завязывается в узел, который он не уверен, что ему когда-нибудь удастся развязать. Проходит долгое мгновение, прежде чем Регулус опускает рукав на место, и его руки безжизненно свисают по бокам. – Я такой, какой есть, – наконец произносит он. – Нет, – говорит Джеймс. Умоляет. – Это не так. Я знаю, что это не так. Наконец-то в глазах Регулуса появилось что-то такое, что Джеймс смог распознать. Жалость. – Сириус как-то сказал мне, что лучше умереть, чем быть одним из них, – он отводит взгляд, словно ему нужно время, чтобы собраться с мыслями. – Мне жаль, Джеймс, – говорит он, наконец, вновь поднимая на него глаза. – Мне правда жаль, но я не хочу умирать. Последние слова он произносит шепотом. Он звучит так юно. Джеймсу просто хочется обнять его. Джеймсу хочется закричать. – Это не выбор между жизнью и смертью, Редж, – наконец удаётся произнести ему, но Регулус остается невозмутимым. – Я так не думаю, – что-то меняется, в его глазах появляется решительность. Он делает шаг вперёд, всё ещё слишком далеко, чтобы дотронуться, но всё же ближе. – Послушай, я мог бы защитить тебя… Джеймс моргает, не совсем понимая. – Если бы ты перешёл на другую сторону, я мог бы защитить тебя, я знаю, как это пережить. Я хорош в выживании, клянусь. Джеймс просто продолжает смотреть на него, его мозг работает слишком медленно. – Что? – и тут четыре произнесённых слова словно бьют его в живот. Перешёл на другую сторону. – Ты хочешь, чтобы я присоединился к Пожирателям Смерти? – тупо переспрашивает он. – Я знаю, как ты к ним относишься, – продолжает Регулус, несмотря на ужас на лице Джеймса. – Но у них есть связи, у них есть власть, от общения с ними можно многое получить. Безопасность превыше всего. – Безопасность, – повторяет Джеймс, всё ещё не в состоянии осознать услышанное. Регулус делает ещё один шаг вперёд, протягивая руки. – Ваша сторона проиграет, Джеймс, – прямо говорит он, взглядом умоляя его понять. – Ты должен знать, что война едва началась, а вы уже проиграли. Но если ты сейчас перейдешь на другую сторону, если ты позволишь мне позаботиться о тебе, я обеспечу твою безопасность. А потом, когда все закончится, мы сможем уехать куда-нибудь. Куда-нибудь подальше. От всего этого. От них всех. Начать сначала. В безопасности. Живыми. Я хотел прожить жизнь с тобой. Джеймс на мгновение закрывает глаза, не в силах смотреть на Регулуса. На его умоляющие руки. – Редж, – его имя звучит как ругательство. Молитва. Призыв к милосердию. – Я знаю, что это не то, чего ты хочешь, – отчаянно продолжает Регулус, словно человек, барахтающийся в воде. – Но мы можем это сделать, я знаю, мы можем. Мы можем жить. Если ты только позволишь мне... – Редж, – снова произносит Джеймс, давясь словами, которые застревают у него в горле. Он открывает глаза, испытывая боль при виде выражения лица Регулуса. – Какой в этом смысл? Регулус хмурится. – В чём смысл? – нервно повторяет он. – В том, чтобы остаться в живых только для того, чтобы жить в мире, которым правят монстры? – не вдохнув, он продолжает: – В том, чтобы жить только для того, чтобы самим стать монстрами? Регулус какое-то мгновение пристально смотрит на него, прежде чем опустить руки. – Чтобы быть вместе. Джеймс чуть не сгибается пополам, боль настолько острая, что он готов поклясться, что кто-то только что вонзил копьё ему в грудь. – Регулус... – Ты говоришь «нет»? – его голос снова стал деловым. Джеймс изо всех сил старается не поморщиться. – Я говорю: нет. Регулус коротко кивает и отступает на шаг назад, позволяя неприятию Джеймса растаять между ними. Кажется, проходят часы, прежде чем Регулус снова заговаривает. – Это всё, не так ли? Мир кружится, пол уходит у Джеймса из-под ног. – Думаю, да, – шепчет он. Боль накатывает волной, которую Джеймс видит за милю. Он чувствует, как ломаются кости. И он знает, что ему нужно убираться отсюда, пока волна не достигла его. Знает, что не сможет сдержаться, когда это случится. – Я люблю тебя, Регулус, – ему просто нужно это сказать. Нужно, чтобы Регулус понял, что, несмотря ни на что, это всё равно правда. Даже если, возможно, этого не должно быть. – Этого недостаточно, – жестоко отвечает Регулус. Джеймс изо всех сил старается не подавиться этим. – Я просил тебя пойти со мной. Уйти ко мне. Он просил. Так много раз. – Я знаю, – говорит Регулус. И Джеймс эгоистично хочет услышать это в ответ. Ещё раз. Блять, он бы даже принял это по-французски. Он хочет, чтобы Регулус поклялся, что он тоже по-прежнему любит его, даже если это причиняет боль, несмотря на предательство и гнев. Но всё, что он получает, – молчание. Всё, что он видит, – каменная стена. Дрожа так сильно, что едва может идти, Джеймс направляется к двери. Отчаянно желая уйти, чувствуя, как волна горя подступает всё ближе, угрожая погубить его. – Я надеюсь, это того стоит, – кричит ему вслед Регулус, когда он берётся за дверную ручку. – Стать мучеником. Джеймс не оборачивается, просто выталкивает своё тело за дверь. Ему удается благополучно пройти по коридорам. Когда он пересекает гостиную Гриффиндора, ему кажется, что он слышит, как кто-то зовёт его по имени, но он не совсем уверен. Стук его собственного пульса слишком громко отдаётся в ушах. Несмотря ни на что, он не поднимает глаз. Не останавливается. Он с трудом поднимается по лестнице, радуясь, что комната в общежитии пуста, и заходит прямо в ванную, захлопывая за собой дверь и падая на колени на холодный кафель. Он хватается за фарфоровый унитаз, и его начинает рвать почти всем, что он успел съесть за сегодняшний день. Его тело сотрясает дрожь, он обливается потом и тяжело дышит, прислоняется спиной к ванне, вытирая рот тыльной стороной ладони. Он плачет – он не уверен, когда это началось, но надеется, что после того, как он зашёл в ванную. Джеймс сжимается в комок, подтягивает колени к груди, обхватывает их руками, прячет лицо. Он становится маленьким. Настолько маленьким, насколько это возможно. И затем позволяет волне захлестнуть себя. Это неуправляемая боль. Он не может ни о чём думать. Ничего не может сделать. Он просто должен её чувствовать. Это слишком сильно и громко, чтобы он мог сделать что-то ещё. Раздается легкий стук в дверь. – Сохатый? Он не отвечает. Не может. – Джеймс? Это Сириус. Конечно. – Я собираюсь открыть дверь, хорошо? – в конце концов говорит Сириус. Джеймс не отвечает, но и не пытается его остановить, прислушиваясь к звуку медленно открывающейся двери. Если Сириус и удивлен тем, в каком состоянии застаёт Джеймса, то не подает виду, просто садится рядом с ним на пол и обнимает его одной рукой. Джеймс позволяет обнять себя, рыдания становятся всё более яростными, сотрясают его изнутри, ломают рёбра. – Прости, – наконец удаётся сказать ему. Хотя он и не уверен, за что просит прощения. В последнее время столько всего произошло. Он всё делал неправильно. – Не стоит, – ровным голосом произносит Сириус. Проходит несколько секунд, а затем он говорит: – Как бы то ни было, я тоже сожалею. Джеймс ещё сильнее прижимается к Сириусу, гадая, когда же это прекратится. Плач. Боль. Он совсем не уверен, что это произойдет. Это горе кажется бесконечным. Это разбитое сердце съедает его целиком. Часть IV РЕМУС Предполагалось, что он будет заниматься курсовой работой, но он не может сосредоточиться, постоянно переводя взгляд на лестницу, ведущую в их спальню. Ремус и раньше видел Джеймса расстроенным – в последнее время больше, чем ему хотелось бы, – но когда сегодня вечером он вошёл в гостиную, на его лице была написана совсем другая боль. Сириус едва дождался, пока он поднимется по лестнице, прежде чем вскочить на ноги и броситься за ним. Часть Ремуса хочет последовать за ним, но, в основном, он понимает, что будет лишним – дело касается Сириуса и Джеймса. Ему нужно дать им пространство. Пусть они разбираются с этим вместе. Итак, он остается. Это то, к чему он привык. – Как ты думаешь, что это было? – спрашивает Питер через несколько минут, кивая головой в сторону общежития. Ремус колеблется, опуская взгляд обратно на лежащий перед ним пергамент. Он отвечает тихим голосом. – Если бы мне пришлось угадывать, я бы сказал, что у Джеймс и Регулус… расстались. – Хм, – задумчиво хмыкает Питер, заставляя Ремуса поднять глаза. – Мне казалось, что он… не знаю, он сильно запал на него, не так ли? Ремус чувствует лёгкую боль в груди. – Да, да, думаю, так и было. – Тогда зачем расставаться? Ремус выгибает бровь. – Почему ты так уверен, что не Регулус порвал с ним? – Потому что, – фыркает Питер, – если бы Регулус порвал с Джеймсом, он бы ворвался сюда с каким-нибудь грандиозным планом, как вернуть его. Не... ну, ты знаешь... не выглядящим вот так, – он снова кивает на лестницу. Ремус считает, что он, вероятно, прав. – Думаю, это просто стало слишком… – говорит он, чувствуя себя немного неловко, обсуждая это вообще. Он не хочет сплетничать об их друге. Не хочет делать предположений об отношениях, которых он абсолютно не понимает. – Что стало слишком? – спрашивает Питер, покусывая кончик пера. Ремус морщит нос: он всегда считал, что это вредная привычка, но он не мама Питера, поэтому не собирается ничего говорить по этому поводу. – Ну, ты знаешь, различия между ними, война. – Не понимаю, почему война должна иметь для них значение. Ремус моргает, на мгновение отвлекаясь от отвратительной привычки Питера жевать перо. – Э-э, ты не понимаешь? Он пожимает плечами. – С чего бы это? – Эм… ну… это как бы... многое говорит о человеке. Как он относится к подобным вещам, – он прищуривается на друга. – В смысле, как это может не иметь значения? Ещё одно пожатие плечами, но, к счастью, на этот раз перо вылетает изо рта Питера. – Просто политика, разве нет? Ремус пристально смотрит на него в ответ. – Просто политика? – медленно повторяет он. – Что... что ты имеешь в виду? – что-то тревожное заныло в груди Ремуса. – Ну, например, моя мама голосует за тори, а мой папа – за лейбористов, но они всё ещё женаты. Ремус на минуту растерялся. – Твои родители голосуют на маггловских выборах? – Конечно. Они думают, что это весело или что-то в этом роде. Как игра. Они делают ставки. Ремус открывает рот, но затем закрывает его, решив, что это можно обсудить в другой раз. – Это... Волан-де-Морт, пожиратели смерти – они не совсем кучка парней, баллотирующихся на пост президента. – А как будто бы так и есть, – говорит Питер, словно это совершенно разумная мысль. – У них есть свои сторонники, у Министерства есть свои; они оба, знаешь ли, проводят кампании. Ремусу кажется, что он только что попал в другое измерение, где действия Волан-де-Морта настолько обыденны, что их можно счесть «предвыборной кампанией». Например, установить плакат на чьем-нибудь газоне или провести митинг. – Да, конечно, за исключением того, что «кампания» Пожирателей Смерти заключается в убийстве людей, – он ожидает увидеть ужас в глазах Питера, когда тот осознает, что только что сказал, сравнения, которые он только привёл, то, как он только что отмахнулся от отвратительных вещей, которых хотят Пожиратели Смерти. От того, что они сделали. Но он не наблюдает в глазах друга ужаса. – Предположим, – это всё, что говорит Питер, прежде чем уткнуться в свою курсовую работу, снова постукивая пером. – Эй, что у тебя в решении седьмого номера?