Choices

Часть I ДЖЕЙМС       Проходит время. Джеймс фокусируется на квиддиче. На экзаменах. Иногда, когда он видит Регулуса – через Большой зал, идущего по коридору, – он говорит себе, что это совпадение, что он не ищет его. Что он не специально болтается возле уроков Регулуса или в коридорах, по которым тот любит ходить. Но это не имеет значения. Регулус никогда его не замечает, а Джеймс никогда ничего не говорит. Они проходят мимо друг друга, как незнакомцы. Он всё время разговаривает с Регулусом в своей голове. Он рассказывает ему о глупых вещах, которые не имеют значения, или о вещах, которые, по его мнению, Регулус сочтет забавными. Он говорит ему, что скучает по нему. Что любит его. Он пытается прекратить, но не может, пока в конце концов не начинает казаться, что каждая его мысль – часть одностороннего разговора. Иногда он представляет себе сценарии, в которых они сталкиваются друг с другом или их заставляют остаться после уроков – где-то, где у них нет другого выбора, кроме как поговорить. И по какой-то причине это меняет ситуацию, и вдруг Регулус решает покинуть Слизерин, спать в постели Джеймса каждую ночь и вернуться домой с ним в конце года. Иногда он немного ненавидит Регулуса. Но только немного. Только в свои худшие дни. Когда лежит ночью без сна и мечтает вырвать сердце из своей гребанной груди. – Эй, капитан, поторопись! – кричит Сириус снизу. – Ты опоздаешь на свою долбанную игру! – Я знаю, знаю! – Джеймс в панике рыщет в своих вещах, ища перчатки для квиддича. Из кожи дракона, коричневые, водонепроницаемые, с отличным креплением. – Куда я их, блять, дел? – ругается он, выдергивая ящики из прикроватной тумбочки. Он начинает бросать вещи на пол – на его кровати оказывается Карта, по полу звенят ручки несколько старых перьев, несколько писем от мамы... – Где же, блин, – ворчит он, теперь действительно начиная раздражаться. Он с такой силой вырывает второй ящик, что что-то тяжелое из задней части тумбочки вылетает, почти выпадая. Джеймс замирает. Это деревянная коробка, задвинутая вглубь во время одного из его многочисленных приступов гнева за последние несколько месяцев. На мгновение он просто смотрит на неё, не в силах пошевелиться, дышать или думать. Его жизнь превратилась в череду минных полей. Лица, которые он не может видеть, слова, которые не может слышать, и вещи, которых не хочет трогать. Медленно он поднимает коробку, опускается на кровать и кладёт её на колени. Мир внезапно сжимается. Становится тихим. Сокращается до размера крошечного красного шарика. Джеймс осторожно достает его, чувствуя магию, гудящую между его пальцами. И вот, когда он поворачивает его как раз в нужное положение... Дж & Р Вид их сплетённых инициалов вызывает у Джеймса такое болезненное чувство в груди, что он на самом деле хнычет, крепче сжимая мяч пальцами. Блять. Это не то, что ему нужно. Не сейчас. Не перед финальным матчем по квиддичу. Не перед тем, как он встретится с ним лицом к лицу на поле. – ДЖЕЙМС! – кричит Сириус так громко, что его, наверное, слышит даже Макгонагалл. – Бля, твои родители ждут нас! – Я… – его голос звучит сдавленно, словно он задыхается, и ему приходится остановиться, прочистив горло. – Иду! – удаётся ему со второй попытки. Он бросает коробку обратно в ящик и с силой захлопывает его. Иногда ему становится так грустно, что он злится. Как будто он просто хочет расхерачить всё вокруг. Он никогда раньше не испытывал подобного, никогда не был тем, кто бьёт кулаками по стенам. Если честно, это пугает его. Он не знает, откуда это взялось. И как с этим справиться. Он знает, что Сириус заметил. Ремус. Питер. Знает, что пугает их. Джеймс закрывает глаза, выдыхает, пытаясь успокоиться. Он не может сейчас сорваться, на него рассчитывают люди. Черт возьми, его родители приехали. Он пытается считать про себя вдохи, иногда это помогает. Он слышит звук шагов на лестнице и быстро встает, засунув руки в карманы, чтобы скрыть, что они дрожат. Через секунду Сириус входит в комнату: он одет в гриффиндорский шарф и футболку с головой льва, которую, как Джеймс почти уверен, он получил от Юфимии на Рождество. – Чувак? – это всё, что он говорит. – Да, извини, не могу найти свои долбанные перчатки. Сириус опускает глаза на беспорядок, в который превратилась их комната. – Ты действительно разгромил комнату, аа? – его голос не раздражён, но, с другой стороны, чистота никогда не была приоритетом номер один для Сириуса. – Извини, – всё равно говорит Джеймс, потому что его мозг в данный момент работает слишком медленно. – Не извиняйся передо мной, приятель, а вот Лунатик вполне может откусить тебе голову за это. – Я куплю ему шоколад, чтобы загладить вину. Давай, пойдем. Сириус бросает на Джеймса любопытный взгляд, наблюдая, как тот пробирается через препятствия, которыми стала их комната. – А перчатки? – спрашивает Сириус, но Джеймс отмахивается от него и толкает его в дверь. – Да пошло оно. Мне не нужны перчатки, чтобы разгромить Слизерин. Сириус смеётся и обнимает Джеймса за плечи, когда они спускаются в гостиную. – Вот это настрой! Это хорошая игра. Джеймсу такие нравятся. Ставки слишком высоки, чтобы Слизерин мог вести себя как обычно. Удары агрессивны, но не незаконны, игра близка к грязной, но никогда не переходит эту черту. Хотя слизеринцы, очевидно, хотят её пересечь. Но Джеймс тоже этого хочет. Счет идёт ноздря в ноздрю, ни одна из команд не опережает другую более чем на один гол. Джеймс должен отдать должное охотникам Слизерина, даже если он их ненавидит: они знают, что делают. – Макдональд! – кричит Джеймс, ныряя под одного из слизеринцев, в то время как к нему приближаются ещё двое. У него нет времени проверить, на месте ли она, он может только надеяться, бросая квоффл через плечо и глубоко ныряя, чтобы уклониться от бладжера, который летит в него слева. Судя по реву одобрения, доносящемуся с трибун Гриффиндора, квоффл достиг цели. Джеймс воспаряет, мчась к кольцам Слизерина, догоняя Мэри, которая уклоняется от соперников слева и справа. Их взгляды встречаются всего на секунду, но этого достаточно, чтобы Джеймс понял, что будет дальше. Она отдает ему мяч, удивляя слизеринцев, не заметивших, как он догнал их. Шероховатая кожа квоффа царапает его голые ладони, когда он хватает его и мчится к воротам, теперь с небольшим преимуществом. – Ты провалишься, Поттер! – кричит вратарь Слизерина. Но Джеймс только улыбается. Ни. За. Что. Он думает об этом не более секунды, его взгляд скользит по пустым кольцам, а затем возвращается к вратарю. Джеймс знает, в какую сторону тот бросится. Он просто чувствует это. И поэтому – пас. – ЕЩЁ ОДИН ГОЛ ДЛЯ ГРИФФИНДОРА, – раздаётся усиленный голос, заполняющий арену вместе с криками поддержки практически всех факультетов, кроме Слизерина. – Это возвращает игру к ничьей, друзья. Мэри врезается в него, чуть не сбивая с метлы. – Мы их победим, – шипит она. Джеймс улыбается ей в ответ, чувствуя себя лучше, чем за последние несколько месяцев. – Ещё бы, конечно. Марлен подлетает к ним и толкает Джеймса плечом. – Вы были великолепны, ребята. – Это было чертовски профессионально, – отвечает Джеймс. Глаза Мэри блестят, щеки покраснели от ветра и адреналина. Она выглядит как долбанная королева. – Я добуду нам этот снитч, обещаю. Джеймс касается концом своей метлы метлы Марлен. – Я знаю, что ты это сделаешь, – говорит он, как раз в тот момент, когда Трюк даёт свисток, сообщая, что квоффл снова в игре. Игра не становится легче. Ни одна из команд не готова уступать. Было несколько опасных моментов, но прошло двадцать минут, и ни одна из команд не забила гол. Зрители начинают нервничать, как и игроки. Джеймс не помнит, чтобы в последней игре сезона была ничья. Он не знает, как поступить в такой ситуации. Он летит с квоффлом под мышкой, передает его Мэри, но мяч перехватывают. – Блять, – шипит он, разворачивает метлу и направляется обратно к своим воротам. И тут он видит. Золотой снитч. На секунду Джеймс замирает. Он далеко от него, очень далеко, и как только он погонится за ним, люди это заметят Но он не может привлечь внимание Марлен, не выдав местонахождение снитч. Ему кажется, что он висит в воздухе часами, но наверное, это были всего лишь секунды, потому что никто, похоже, ничего не заметил. И тут появляется Регулус. Если он и заметил Джеймса, то не показал этого, просто оказался в воздухе рядом со снитчем, уставившись на него. Джеймс чувствует, как у него сжимается сердце. Они были так близки. Они так хорошо играли. А теперь они проиграют. Но Регулус не двигается. Как и Джеймс, он кажется парализованным при виде снитча. А потом... А потом... Он отворачивается. – Что за ху... Джеймс даже не успевает закончить ругательство, как Марлен налетает и хватает мяч. И тут начинается хаос. Свистки и аплодисменты, тела, врезающиеся в него. – Гриффиндор поймал снитч! – голос заполняет стадион. – ГРИФФИНДОР ПОБЕДИЛ! Джеймс чувствует оцепенение, когда наконец приземляется обратно на поле. Он уверен, что люди с ним разговаривают, но он их не слышит. На самом деле он ничего не слышит. Каким-то образом, в хаосе людей – студентов, бегущих на поле, учителей, игроков, смешавшихся друг с другом, – он замечает Регулуса. Одного. Идущего в сторону раздевалок. Джеймс бросает метлу и начинает бежать. Кровь закипает по мере его приближения, руки сжимаются в кулаки. У него нет плана. Он просто охереть как зол. Потому что Джеймс знает, что они не выиграли, знает, что это ложь, и что, блять, ему с этим делать? Кроме как притвориться, что он не знает. Притвориться, что он не видел того, что видел. Каким-то образом Регулус сумел найти способ превратить Джеймса в лжеца. Снова. В какую, блять, игру он играет? Почему он не может просто… просто… почему он должен всё в жизни Джеймса превращать в клубок путаницы? Он так зол, что к тому времени, как добирается до Регулуса, не может удержаться и сильно толкает его в спину. – Что за хуйня это была? – кричит Джеймс. Регулус, спотыкаясь, делает шаг вперёд, прежде чем обернуться. Выражение его лица, как и следовало ожидать, пустое. – Поздравляю, Поттер, – ровным голосом произносит он, чем только ещё больше выводит Джеймса из себя. – Иди ты на хуй, – рычит он. – Ты, блять, слил игру, – он тычет рукой в небо. Регулус выгибает бровь. – Ты так мало веришь в свою собственную команду? Не думаешь, что они могли бы победить нас без моей помощи? Джеймса трясёт. – Я видел тебя, – шипит он, и если это удивляет Регулуса, то он никак не реагирует. – Я видел, как ты отвернулся. Наступает долгое молчание, грудь Джеймса тяжело вздымается. Он понятия не имеет, что происходит на стадионе и заметил ли их кто-нибудь. Он не может заставить себя вообще думать об этом. В конце концов Регулус пожимает плечами. – Ты хотел победить, – он кивает в сторону празднующих гриффиндорцев позади них. – И я мог дать это тебе. По крайней мере, это я мог тебе дать. Джеймсу никогда в жизни так сильно не хотелось кричать. – Иди на хуй, – говорит он вместо крика, ещё раз толкая Регулуса, и в его голосе слышится всё, что дрожит между ними. – Иди на хуй, иди на хуй, иди на хуй, – каждое ругательство он подкрепляет толчком – не жёстким, не предназначенным для того, чтобы причинить боль. – Джеймс, – тихо произносит Регулус, и Джеймсу кажется, что прошла целая вечность с тех пор, как он слышал, как Регулус называл его по имени. Регулус обхватывает запястья Джеймса руками и прижимает их к своей груди; они оба тяжело дышат. Несмотря на внешнее спокойствие, Джеймс чувствует, как сердце Регулуса бешено колотится у него под ребрами. – Думаешь, меня волнует блядская игра в квиддич? – требовательно спрашивает Джеймс, цепляясь пальцами за спортивную кофту Регулуса, словно ничего не может с собой поделать. Отчаянно желая прикоснуться, удержать и забрать. – Я не хотел победы, – он так растерян, так поглощен своей болью, что не видит ничего вокруг. – Я хотел тебя. Почему ты не мог дать мне себя? – его голос срывается, и, наконец, он видит, как меняется маска Регулуса, видит горе в его глазах. «Спасибо, Господи», – думает он. Спасибо, Господи, я не один в своём горе. Регулус, похоже, собирается что-то сказать, но в этот момент пара рук хватает Джеймса, оттаскивая его, и внезапно мир вокруг них снова обретает четкость. Люди, крики, а затем появляется мадам Трюк. – Я никогда в жизни не видела такого неспортивного поведения! – кричит она Джеймсу. Он пытается найти Регулуса, но не может разглядеть его в толпе людей, которые его окружают. «Нет», – рыдает он глубоко внутри. Нет, пожалуйста. Не забирайте его, не сейчас. – Двадцать очков с Гриффиндора, – говорит мадам Трюк, возвращая его внимание к себе. Мэри, которая, должно быть, стоит поблизости, издаёт возмущенный стон. – И наказание, – продолжает мадам Трюк. Джеймс почти не обращает внимания, всё ещё пытаясь разглядеть Регулуса, чтобы он мог... он мог... блять. Что он может сделать? Здесь? В окружении буквально целого стадиона людей. Его… – Ох блять, – шипит он себе под нос, внезапно поднимая глаза на толпу. – Ох блять, мои родители здесь. – Мистер Поттер! – строго одёргивает его мадам Трюк. – Вы меня услышали? Джеймс моргает. – Э-э... да. Конечно. Очки. Наказание. Понял. На поле по-прежнему царит хаос, слишком много людей кричат, и Джеймс не может понять, злятся они или празднуют, а в его голове стоит такая же какофония. Половина его сознания занята страхом перед встречей с родителями после того спектакля, который он только что устроил, а другая половина снова и снова прокручивает взгляд Регулуса. То, как его голос стал нежным, когда он произнёс имя Джеймса. – Давай, Джеймс, – он чувствует успокаивающую руку на своем плече и поворачивается, чтобы увидеть Марлен. Она смотрит на него с чем-то между сожалением и сочувствием. Он не имеет понятия, что она знает или чем показалось ей то, что она видела, но не отталкивает её. – Пойдем в раздевалку, ладно? Он тупо кивает, позволяя себе пройти через празднующих и войти в тихое здание за полем. Он принимает долгий душ. Очень горячий. Это не случайность, что к моменту его выхода из душа, раздевалка пуста. Он хотел этого. Кожа на его руках сморщилась, пока он считал хлопки шкафчиков и шаги, в надежде, что команда уйдёт. Он быстро одевается, но не уходит, а садится на скамейку, упирая локти в колени, скрещивая руки, опуская голову. Он не хочет двигаться. Не хочет сталкиваться с чем-либо за пределами этой раздевалки. Он уверен, что если выйдет, то развалится на части. Когда он слышит, как открывается дверь, то чуть не кричит, чтобы кто бы то ни был, убирался на хер. Оказывается, хорошо, что он сдержался. – Ну, – он слышит голос матери и мгновенно вздрагивает, – это было настоящее шоу. Джеймс действительно предпочел бы не говорить об этом, поэтому вместо этого он спрашивает: – Папа? Наступает пауза, которая длится на секунду дольше, чем нужно. – Ему пришлось уйти в середине, по работе. – Ах, – говорит Джеймс, сдерживая сухой смех. – Конечно. Он слышит, как она подходит, и краем глаза видит, как мама садится рядом с ним. – Он просил меня сказать тебе, что гордится тобой. Учитывая, как всё закончилось, это звучит как шутка, но Джеймс не указывает на это. – Он даже не видел, как мы выиграли. – Джеймс, – говорит она своим «голосом мамы». – Тебе не нужно выигрывать, чтобы он тобой гордился. Ты же знаешь, что ему всё равно. Последнее предложение больно ранит его, хотя и не должно было. Потому что она имеет в виду, что его отцу всё равно, выиграет он или нет. Но он давно подозревал, что, возможно, это потому, что его отцу просто всё равно. На него. По крайней мере, немного. Определенно настолько, чтобы не просидеть весь матч по квиддичу. Он ненавидит себя за то, что думает об этом. Это несправедливо. Он знает, что несправедливо. Его родители любят его. Работа его отца важна. Идёт война. Джеймс неблагодарен. – О, эй, – ласково говорит его мать, поглаживая его между лопатками теплой рукой. – Дорогой, что с тобой? Что случилось? Он не знает, что сделал, чтобы она так забеспокоилась, и не знает, как это остановить. – Я всё испортил, – наконец произносит он тихим, дрожащим голосом. Как будто что-то съедает его изнутри. – Джеймс, – мягко произносит она. – Ты же знаешь, что только что выиграл Кубок по Квиддичу? Он только качает головой, отчаянно пытаясь загнать поднимающиеся в горле рыдания обратно в живот. Они долго сидят в тишине, а рука матери по-прежнему гладит медленные, успокаивающие круги на его спине. – Я подвёл его, мам, – наконец говорит он, хотя знает, что его слова бессмысленны. Возможно, она подумает, что он говорит об отце. Возможно, это и так. – И это больно, – теперь он плачет. Жалко. – Это так больно. Рука матери скользит с его спины на плечо, притягивая к себе. Он идет на это добровольно, позволяя себе быть обнятым: мать целует его в макушку, а затем крепко обнимает. – Ты всего лишь человек, Джеймс, – практически шепчет она. – Всего лишь мальчик. Ты не можешь ожидать, что будешь всем для всех и всегда. Это несправедливо, – она снова целует его, позволяя тишине снова воцариться между ними. – Ты сказал ему? Может быть, его мать действительно знает, о ком он говорит. На самом деле это не было бы удивительно. Каким-то образом она всегда знает. Джеймс всхлипывает. – Что сказал? Мама снова сжимает его плечи. – Как много он значит для тебя? Я люблю тебя, Регулус. Я люблю тебя, Регулус. Я люблю тебя. – Да, – хрипит он. – Да, я говорил ему. Он знает. Он чувствует, как мама кивает. – Значит ты не подвёл его. Если бы это было так просто. Если бы хоть когда-нибудь было просто. – Он не уйдёт от них. – Я знаю, – говорит мама нежно. – Я умолял его. Я, блять, умолял его уйти. – Я знаю. Его голос ломается и звучит ужасно. – Я ненавижу его за то, что он остался с ними. Она целует его в висок, в лоб, в щёку. – Тебе позволено ненавидеть людей, когда они причиняют тебе боль, – произносит мама. – Даже если ты любишь их. Я люблю тебя, Регулус. Я люблю тебя, Регулус. Я люблю тебя. Джеймс отстраняется от матери, трёт лицо, пока оно не начинает болеть, а затем откидывает голову на шкафчики позади себя, вздыхает и смотрит в потолок. – Так будет всегда? – спрашивает он наконец. Его мать не торопится с ответом. – Нет, не так, – говорит она в конце концов. Деликатно. Но Джеймс слышит ответ, скрытый за её словами. – Но больно будет всегда? Она кивает. – Как будто давишь на синяк. Он смеётся. Смех его пустой, холодный, чуждый. – Я не хочу, чтобы чувства к нему были как боль от синяка, – говорит он, не задумываясь, не давая себе ни секунды на то, чтобы осознать тот факт, что в данный момент он обсуждает со своей мамой своё расставание с Регулусом Блэком. – Что ж, – говорит она через несколько мгновений, протягивая руку и сжимая его ладонь. Джеймс смотрит на неё, встречаясь взглядом с её сияющими глазами, и она улыбается, хотя и немного грустно. – Может быть, жизнь преподнесёт тебе сюрприз. А может, и нет. Часть II РЕМУС – Как думаешь, нам следует что-нибудь сделать? – спрашивает Лили, стоя рядом с Ремусом, со стаканом, полным какой-то темной магловской жидкости, которую старший брат Мэри умудрился им всучить. Ремус приподнимает бровь. – Что-нибудь сделать? Что, например? Празднование победы по квиддичу было отложено до последнего учебного дня. Две вечеринки за один вечер. В гриффиндорской гостиной царит хаос. – Ну знаешь, – она указывает на всеобщее веселье. – Мы старосты. Ремус фыркает, глядя на нее. Пара прислоняется к стене, ближайшей к лестнице. Ремус слегка навеселе, но не слишком. – Ты чувствуешь себя старостой прямо сейчас? Лили не удаётся сдержать улыбку. – На самом деле, нет. – Ну, вот тебе и ответ. В данный момент Сириус в другом конце комнаты пытается помочь Питеру с кем-нибудь переспать. Не то чтобы это было невыполнимой задачей, Питер действительно недурен собой – может быть, немного похож на херувима, но не так уж и плох. Однако в данный момент он метит выше. – Он же на самом деле не думает, что это сработает, не так ли? – спрашивает Лили, проследив за взглядом Ремуса. Он только пожимает плечами. – Никогда не стоит недооценивать Сириуса. – Ну, если бы Сириус пытался склеить её, но... – Сириус – очень умелый второй пилот, – говорит он, наблюдая, как парень, о котором идёт речь, натягивает на лицо свою самую очаровательную улыбку, обнимает Питера за плечи и незаметно подталкивает его ближе к девушке, с которой болтает. Лили усмехается. – Никто не может быть настолько умелым. Ремус удивлённо смотрит на неё. – Я бы подумал, что у тебя в первую очередь характер, а потом внешность. Лили закатывает глаза. – В идеальном мире, конечно. – В идеальном мире, но не в этом? – Я просто хочу сказать, что наивно полагать, что людей не волнует, как ты выглядишь, – повисает пауза, а затем Лили продолжает нарочито небрежным тоном. – Возьми, к примеру, Джеймса. Ремус приподнимает бровь. – Джеймса? – с любопытством спрашивает он. – Он уговаривал меня пойти на свидание ещё до того, как мы успели толком познакомиться, он понятия не имел, какая я. Ему просто понравилось моё... лицо, – её щеки порозовели, и, когда она решительно отхлебнула из бокала, Ремус подумал, что, может быть, она выпила чуть больше, чем он предполагал. – Джеймс уговаривал тебя пойти с ним на свидание, когда ему было одиннадцать лет, – наконец произносит Ремус. – Он понятия не имел, кто ОН такой. – Вот именно! – с чувством воскликнула Лили. – Только внешность. Ремус мгновение оценивающе осматривает её, прикусывая нижнюю губу, размышляя, не стоит ли ему просто прекратить этот разговор. – Это было не так. Лили смотрит на него, нахмурив брови. – Что не так? – Джеймс был неравнодушен к тебе не только из-за внешности. Что-то странное исказилось на её лице, и она опустила глаза в свой стакан, но не стала пить. Через несколько секунд она рассмеялась. – Я знаю, – говорит она наконец. А потом качает головой и снова поднимает взгляд. – Знаешь, что этот ублюдок сказал мне? Сказал прямо в лицо? Да. Определенно пьяна. – Что? – спрашивает Ремус, не в силах сдержаться. – Он сказал: «Ты чертовски привлекательна, Лили Эванс, и всегда была такой», – она очень точно пародирует Джеймса, и Ремус не может не думать об этом. – «Пытаться привлечь твоё внимание было все равно что гнаться за бурей: каждый раз было ужасно, волнующе и невероятно», – она глубоко вздыхает. – Ух ты, – говорит Ремус, не уверенный, что ещё можно сказать. – Вот и я говорю! В смысле, серьёзно?! – Когда именно он это сказал? Лили пренебрежительно машет рукой. – Прошлым летом. Ремус чувствует, как его брови приподнимаются. Он этого не ожидал. Он сразу подумал про Регулуса… Его глаза начинают подсознательно сканировать комнату в поисках Джеймса, но не находят его. В последнее время он стал редко показываться на людях. Ремус дал ему побыть одному, заставил Сириуса и Питера сделать то же самое, но в какой-то момент им придётся поговорить. Они не могут позволить ему вечно барахтаться в тоске. – В смысле, как он может такое говорить, – продолжает Лили, возвращая Ремуса к действительности. – Как он может говорить такое, а потом не... не... – она умоляюще смотрит на Ремуса, и у него болит сердце за неё. – Не знаю, – честно признается он. Что именно Джеймс чувствует к Лили – или вообще испытывал ли он к ней какие-нибудь чувства – Ремус так и не смог сформулировать. Даже в то время это были постоянные колебания между «чувствует» и «фантазирует». Он действительно так думает? Любит ли он её? Или все это просто шутка? Когда речь шла о Джеймсе, трудно было сказать наверняка. Ремус собирается сказать что-то более утешительное – или, по крайней мере, он надеется, что получится, – как вдруг глаза Лили расширяются, и она чуть не роняет свою чашку. – Срань Господня! – Что? – спрашивает Ремус, оглядываясь по сторонам и пытаясь проследить за её взглядом. – Что там? – Срань Господня, – она снова улыбается, что Ремус расценивает как хороший знак. – У него действительно получилось. И в этот момент Ремус замечает это – лицо Питера, засасывающее какую-то девушку. – Фу, – не удержался он, заставив Лили хихикнуть рядом с ним. – Ты только что сказал «фу»? – раздается голос, от которого у Ремуса тут же что-то вспыхивает в животе. – Это одна из моих лучших работ, – Сириус улыбается, наклоняясь к Ремусу так, что их тела практически прижимаются друг к другу. – Добрый вечер, Эванс, – он наклоняет голову в сторону Лили, закатывающей глаза. – Не могу поверить, что тебе это удалось. – Что я могу сказать, я бесконечно талантлив. – Ты просто чудо, – говорит Ремус, за что получает тычок в бок. Лили только качает головой. – Боже мой, она что, заползает к нему на колени? – Это мой мальчик, – говорит Сириус, как гордый родитель, вытирая с щеки несуществующую слезу. – Они так быстро растут. Только что они неловко стояли в углу, боясь с кем-нибудь заговорить, а в следующее мгновение... – О, пожалуйста, не продолжай, – скулит Ремус, многозначительно глядя куда угодно, только не в сторону Питера. – Мне не нужны эти мысленные образы. Они стоят так близко, что, когда Сириус поворачивается к Ремусу, его губы касаются его виска. – Ну же, Ремус, не изображай из себя монахиню. Я знаю, какие образы у тебя в голове. Ремус невольно вздрагивает, чувствуя горячее дыхание Сириуса на своей шее. От него пахнет алкоголем. От него пахнет поздними ночами, неверными решениями и губами, которые любят пожирать. – А это, – говорит Лили, допивая остатки своего напитка и ухмыляясь Ремусу, – моя реплика. Спокойной ночи, мальчики. – Нет, Лили, тебе не обязательно... – Увидимся, Рыжая, – перебивает его Сириус, заставляя Лили показать средний палец и удалиться в переполненную комнату. – Ваши манеры, мастер Блэк, просто ужасны, – Ремус изо всех сил старается изобразить шикарный акцент Сириуса. Сириус фыркает, утыкаясь носом в шею Ремуса. Это более нежно, чем они обычно делают на людях, но никто не обращает внимания, а Сириус не славится тем, что умеет держать руки при себе. – Ты уверен, что тебе нужно ехать домой? – спрашивает он, и его голос щекочет кожу Ремуса. – Совсем ненадолго, – говорит он, не в силах удержаться, и прижимается к теплу Сириуса. Джеймс, конечно же, предложил Ремусу комнату в своем доме на лето. Или, ну, в общем, его мама предложила ему комнату, а Джеймс и Сириус отпустили несколько грубых шуток о том, где именно, по их мнению, будет спать Ремус. Ремус, конечно, согласился, но он всё равно хочет сначала съездить домой. Всего на неделю. Он не был там с тех пор, как умерла его мать. И какая-то часть его души чувствует, что ему это необходимо. Как будто он никогда до конца не сможет смириться с тем, что её больше нет, пока не войдет в этот дом и не обнаружит, что он пуст. На кухне собирается пыль. Он хочет быть тем, кто соберет её вещи, не хочет оставлять это отцу. Он хочет попрощаться. – Эй, – Сириус легонько толкает его локтем, и Ремус моргает, возвращаясь в настоящее. – Ты в порядке? – Да, – улыбается ему Ремус. – Да, извини, у меня просто голова кружится... Но я в порядке, – он ещё сильнее прижимается к Сириусу, чувствуя себя немного безрассудным. – На самом деле, всё идеально, – он наблюдает, как взгляд Сириуса опускается к его губам. – Дай мне немного отпить из твоего стакана, – говорит Сириус тихим голосом после долгой паузы. – Я свой потерял. Ремус закатывает глаза, протягивая ему стакан. – Не то чтобы тебе это было нужно, – добавляет он. Но Сириус не двигается, вместо этого, глядя прямо в глаза, он приоткрывает губы и ждет. Ремус чувствует, как у него перехватывает дыхание, когда он смотрит на Сириуса Блэка – красивого, порочного, податливого. Его рука на самом деле слегка дрожит, когда он подносит стакан ко рту Сириуса, а взгляд на мгновение опускается на подрагивающее горло. Когда Сириус, наконец, отстраняется, он проводит языком по нижней губе. Ремус уверен, что это происходит в замедленной съемке. – Ты ведёшь себя неприлично, – это должно звучать дразняще, но звучит голодно. Сириус снова наклоняется вперёд, глаза его сверкают, их носы почти соприкасаются. – Я хочу тебя. По телу Ремуса снова пробегает дрожь. – Что ж, – говорит он, впечатленный твердостью своего голоса, – к несчастью для тебя, меня очень трудно заполучить. Губы Сириуса кривятся в усмешке. – О, я знаю. Но я намерен постараться. Кожа Ремуса горит, нервные окончания потрескивают в его костях. Ему приходится закрыть глаза, чтобы дать отдых одному из своих органов чувств. – О, – это всё, что ему удается выдавить из себя. Почти не слово. Скорее вздох. Он чувствует, как пальцы Сириуса обхватывают его запястье, как его большой палец касается пульса Ремуса. Прикосновение нежное, как перышко, и Ремус чувствует себя ошеломленным. – Я люблю тебя, – шепчет он, потому что в этот момент он чувствует любовь так сильно, что ничего не может с собой поделать. – Я тоже тебя люблю, – большой палец всё ещё гладит пульс Ремуса. – Пойдем со мной в постель. Ремус открывает глаза и поворачивается, чтобы встретиться взглядом с Сириусом. – Ребята... – Комната пуста. Не то чтобы это когда-либо останавливало нас раньше… Пойдем со мной в постель, Ремус, – снова просит Сириус, отпуская Ремуса, и от этой потери он едва не начинает скулить, наблюдая, как Сириус медленно поднимается по лестнице. Иногда ему кажется, что он попал в ловушку одной из своих фантазий, из-за которых он чувствовал себя таким виноватым в двенадцать или тринадцать лет. Когда он представлял, каково это – когда тебя хотят взаимно. Он никогда не думал, что будет жить такой жизнью, в которой Сириус Блэк может принадлежать ему. Он каждую секунду боится, что проснётся. Что однажды он оглянется, и Сириуса рядом не будет. Ремус пережил нападение оборотня, смерть матери, пренебрежение отца. Но потерять Сириуса? Это уничтожило бы его. Часть III ЛИЛИ Возможно, она слишком много выпила. Не в том смысле, что это её беспокоит, просто она знает, что если бы не чувствовала себя такой напряженной из-за... всего, то не выпила бы так много. С одной стороны, она отчаянно хочет попасть домой. Увидеть свою маму, обнять ее, прикоснуться к ней и быть уверенной, что с ней всё в порядке. Иметь возможность по-настоящему узнать, что происходит, насколько все плохо и как её лечат врачи. Мэри считает, что если они смогут узнать больше о маггловских методах лечения, это поможет им понять, как может помочь магия. Лили не уверена, но эта идея не хуже любой другой. С другой стороны, какая-то часть Лили боится возвращаться. Она боится оказаться в тупике, без магии, без друзей, постоянно лгать о том, чем она занималась весь год. Всё время притворяться, что волшебства не существует, что она не знает, кто она. А ещё Сев. Они не разговаривали с тех пор, как на Мэри напали, но... дома между ними всегда всё запутано. Когда весь остальной шум стихает. Терять его там ещё больнее. – Мне нужно подышать свежим воздухом, – бормочет она, ни к кому конкретно не обращаясь. Мэри занята разговором с каким-то семикурсником из Пуффендуя, а Доркас и Марлен нашли себе уголок, где прижимаются друг к другу в манере, которую трудно назвать платонической. У Лили на самом деле нет никакого плана, когда она, спотыкаясь, выходит в коридор. Комендантский час уже начался, но, поскольку это последний день семестра, она знает, что большинство преподавателей отнесутся к ней снисходительно – в смысле, они же не могут оставить ее после уроков. Единственный человек, которого действительно следует обходить стороной, – это Филч. Она проводит рукой по холодным каменным стенам, пока идет. Она решает, что хочет выйти на улицу. Хочет ощутить свежесть ранней летней ночи. Хочет посмотреть на звезды. Именно эта мысль, как ей кажется, заставляет её направиться к Астрономической башне. Ошибка. К тому времени, как она достигает вершины, то чувствует себя ужасно трезвой – запыхавшаяся и вспотевшая от выпитого алкоголя. На улице холодный ветерок обдувает её разгоряченную кожу – шок для организма. Хотя и не такой сильный, как присутствие Джеймса Поттера, который резко оборачивается, как только за ней закрывается дверь; его глаза широко раскрыты в темноте. Выражение его лица мгновенно тускнеет, когда он видит её. – Ждёшь кого-нибудь? – спрашивает она, замирая перед дверью, чувствуя ужасную боль в груди. Господи, она действительно только что застала Джеймса Поттера в ожидании свидания? Что именно Вселенная имеет против нее? Джеймс фыркает, слегка покачиваясь, и в этот момент она замечает бутылку, зажатую в его правой руке. Очевидно, она не единственная, кто сегодня пробухивает чувства. – На самом деле, не жду, нет, – говорит он, снова поворачиваясь к ночному небу. После нескольких секунд неуверенности Лили делает шаг вперёд и встает рядом с ним. – Значит, надеешься, что кто-то придёт? – спрашивает она, слишком хорошо зная, каково это. Он сухо улыбается, поднимает бутылку и делает хороший глоток. – Может быть... Да, на самом деле, полагаю, примерно так. Лили кивает, провожая его взглядом, устремленным вдаль. – Что ж, тогда извини, это всего лишь я. – О, это ужасно. Ей действительно стоит вернуться в гостиную. Джеймс смущенно смеётся. – Всего лишь ты? Ты – Лили Эванс, – говорит он, слегка запинаясь. Лили ждёт, что он продолжит, но он молчит. – Я не понимаю, что это значит, – наконец произносит она. – Нет, – кивает он сам себе. – Не понимаешь, – он делает ещё один глоток из своей бутылки, прежде чем передать её ей, и она автоматически принимает алкоголь, практически рефлекторно. – Что это вообще такое? – спрашивает она, вертя бутылку в руках. Она пытается прочитать этикетку, но там всё написано на латыни. – Понятия не имею, – говорит Джеймс. – Домашние эльфы украли это для меня. На вкус отвратительное, но чертовски крепкое. – Заманчиво, – говорит Лили, возвращая бутыль обратно. – Но я, пожалуй, откажусь. Джеймс приподнимает бровь, но не настаивает и, не дрогнув, проглатывает ещё один глоток. – Может, нам стоит отойти на шаг назад, а? – спрашивает Лили, устало глядя на край башни. Она не в той форме, чтобы нянчиться с пьяным и безрассудным Джеймсом Поттером. Как и следовало ожидать, он только улыбается ей. – Беспокоишься обо мне, Эванс? – Всегда, – говорит она, не задумываясь, и тут же чувствует, как вспыхивают её щеки, и переводит взгляд в темноту, избегая взгляда Джеймса. – Учитывая, что ты гребаный идиот и всё такое, – она не уверена, что убеждает в этом даже саму себя. – Не знаю, как Ремус это выносит… – Я тоже, честно говоря, – фыркает Джеймс. Какое-то время они молчат. Это не вызывает дискомфорта, хотя, вероятно, так и должно быть, возможно, из-за алкоголя. Сегодня вечером небо чистое и бесконечно простирается перед ними, тёмное, гладкое и сверкающее звездами. Лили делает глубокий вдох, позволяя сладкому воздуху наполнить легкие. Она не собирается ничего говорить. Она даже не понимает, откуда берутся слова, они просто как-то... сами собой вырываются из нее. – Думаю, моя мама умирает. Произнося это вслух, она чувствует себя одновременно и хорошо, и ужасно. Хорошо, потому что эти слова не давали ей покоя уже несколько недель. Месяцы. С тех пор, как мать впервые сказала ей, что больна. Ужасно, потому что она всем своим существом желает убедить себя, что это неправда. Что она ведет себя неразумно. Но чем больше она, Мэри и Марлен не могут найти ответов на свои вопросы, чем больше в письмах матери не говорится о её здоровье, тем больше Лили кажется, что она не может избежать их. Джеймс, как она в конце концов понимает, смотрит на неё. Несколько секунд он молчит, а затем резко сует свою бутылку обратно ей в руки. – Я... – Ох, блять, нет, – говорит Джеймс. – Невозможно не выпить после такого признания. Каким-то образом Лили удается рассмеяться. Она подносит бутылку ко рту и тут же жалеет об этом. – О боже, – кашляет она, возвращая ему бутылку. – О боже, это действительно отвратительно. Джеймс слегка улыбается. – Ты привыкнешь. – Ты уверен, что это годится для людей? – она сплевывает на землю, пытаясь избавиться от неприятного вкуса во рту. – Это ни в коем случае не пойдет на пользу буквально никому. – О, простите, ты кладёшь в рот горящие дегтярные палочки и вдруг начинаешь беспокоиться о своем здоровье? – Горящие дегтярные палочки? – теперь она смеётся и давится. – Ты говоришь как моя мама. К его чести, Джеймс позволяет себе чувствовать неловкость всего секунду. Может быть, даже меньше. – Я приму это как комплимент, – мягко произносит он. Лили вздыхает, вытирает лицо и смотрит на него снизу вверх, лунный свет отражается в его очках. – Тебе следовало бы. Лицо Джеймса становится более серьезным, его взгляд смягчается. – Я могу что-нибудь сделать? – Насчет смерти моей мамы? – должно быть, алкоголь позволил ей произнести это вслух, не дрогнув. – Да. Лили сглатывает. Она отчаянно хочет, чтобы он мог. Чтобы Джеймс написал еще одно письмо и волшебным образом разрешил её проблемы. Но она знает, что всё не так просто. – Я так не думаю, – говорит она наконец, слабо улыбаясь. – Но спасибо тебе за желание. – Ты расскажешь мне? – он говорит так серьезно, что это почти причиняет боль. – Если я смогу? Если придет время... Она смотрит на него с безрассудной нежностью. – Я скажу тебе. Он кивает, глядя в небо. Глядя на него, Лили видит мешки у него под глазами и морщинки в уголках рта, которых раньше не было. Она не может не думать о том дне, когда он нашел её в панике на снегу. О выражении его лица. И внезапно её поражает, как странно, что Джеймс Поттер прячется здесь, когда идёт вечеринка. Что-то, в центре чего он обычно оказывался, как бы несносно себя ни вёл. После еще нескольких мгновений молчания она подталкивает его локтем. – Не хочешь рассказать мне, что с тобой происходит? Он сухо усмехается. – Мои проблемы довольно незначительны по сравнению с твоими. Лили хмурится. – Я так не думаю. Он искоса смотрит на нее. – Ты даже не знаешь, что это за проблемы. – Если они причиняют боль, значит, они причиняют боль, – пожимает она плечами. – Боль – это не соревнование. – Ммм, – тянет Джеймс, как будто не верит ей. В конце концов, он вздыхает, не отвечая на её слова, и закрывает глаза. – Если честно, у меня сейчас немного разбито сердце. – А-а, – говорит Лили, проглатывая все чувства, что копошатся в ней при этих словах. – Так ты надеялся, что этот человек придёт? – спрашивает она, указывая на дверь, хотя он не оборачивается. – Да, – его голос немного грубоват. – В последнее время я провожу много времени, надеясь на... людей. – Мне жаль, – говорит она, потому что это кажется правильным. – Это ужасное чувство… разбитое сердце. – Можно подумать, что к этому можно привыкнуть, – он бросает на неё косой взгляд, от которого она закатывает глаза. – Я чувствую, что на меня нападают, – поддразнивает она, заставляя Джеймса фыркнуть. – Это не нападение. – Не знаю, мне так показалось. Он смотрит на неё. – Ты собираешься заставить меня извиниться за то, что ты разбила мне сердце, Лили Эванс? – в его глазах веселье смешивается с грустью. У неё перехватывает дыхание. – Нет, – наконец говорит она, неуверенно улыбаясь ему. – Зная тебя, думаю, ты бы сделал из этого грандиозное шоу. Джеймс смеётся. – Возможно, попросил бы хор спеть для тебя за завтраком или что-то в этом роде. – Уверена, что однажды ты действительно так поступил со мной. – Нет! – Да! И всё это время они пели охерительно фальшиво. – Честно говоря, вряд ли это моя вина. – Я просто говорю, что ты мог бы провести прослушивание. В смысле, если ты собираешься быть надоедливым занудой, то хотя бы приложи усилия. Джеймс продолжает смеяться. – Если уж на то пошло, то то, что они фальшивят, делает всё ещё смешнее. – Для тебя, может быть, – говорит Лили. – Это мне пришлось слушать их целый час, из-за чего я отказалась от бобов с тостами. – Вот это действительно трагедия. Лили серьёзно кивает, едва сдерживая улыбку. – А я что говорю. В глазах Джеймса есть что-то теплое, когда она снова встречается с ним взглядом, что-то такое, что проникает в её грудь и сжимает сердце. – Спасибо, – наконец произносит он тихим голосом. Лили приподнимает бровь. – За что? Он пожимает плечами. – У меня была действительно дерьмовая ночь, пока ты не появилась. Лили безуспешно пытается не придавать этому большого значения, не дать своему сердцу забиться сильнее, а бабочкам в животе начать трепетать крылышками. Она сглатывает. – Рада, что смогла помочь. Часть IV МЭРИ Мэри Макдональд гордится многими своими чертами, но в первую очередь своей способностью незаметно выскользнуть из комнаты парня в общежитии и, если можно так выразиться, своей невозмутимостью в этот момент. Ещё рано, солнце только-только прогревает небо, заливая коридор розовыми и оранжевыми полосами, когда она возвращается в Гриффиндорскую башню из общежития Пуффендуя. По пути она заглядывает на кухню, чтобы быстро перекусить, поскольку твердо намерена проспать завтрак. Старшекурсница на втором году обучения научила её заклинанию, освежающему макияж. Она знает заклинание и для причёски, но в «только что растрепанных волосах» есть что-то такое, что Мэри действительно нравится. Она смотрит на своё отражение в одном из окон, мимо которого проходит, и ухмыляется. Она надеется, что столкнётся с кем-нибудь до того, как вернётся в свою комнату, потому что сейчас она выглядит невероятно сексуально, и было бы жаль, если бы никто этого не увидел. Конечно, она сожалеет об этой мысли, как только слышит гнусавый голос, окликающий её сзади. – Эй, шлюха! Мэри закатывает глаза. – Ты что, преследуешь меня, Барти? Это действительно становится довольно жалким зрелищем. Она не оборачивается, но кладёт палочку в ладонь. Она знает, что будет дальше. Чувствует это. Он не захочет терять время, особенно после того, что случилось раньше. Только не сейчас, когда они одни. – Остолбеней… – Экспеллиармус! – рявкает она, прежде чем он успевает закончить. Она ловит его летящую палочку свободной рукой, возмущение на его лице становится почти комичным. – Ну же, Барти, если ты хочешь меня достать, тебе придется постараться немного сильнее. В смысле, обездвиживание? Мы что, первокурсники? Не могу представить, чтобы это произвело впечатление на твоего Большого Плохого Лорда, не так ли? Его лицо омрачается, и он подходит ближе, тыча в неё пальцем. – Не смей говорить о нём. Мэри хлопает ресницами. – А почему бы и нет? Я слышала, ему есть что сказать обо мне. – Мечтай, блять. – О, но ведь это правда, – продолжает она приторно-сладким голосом. – Грязнокровки разрушают это, и Грязнокровки бросают тень на это, и, о, грязнокровки собираются украсть всю нашу магию. – Закрой свой сраный рот. Мэри всерьёз смеётся. – Прости, что именно я сказала такого оскорбительного для тебя? Он рычит, глаза его горят от ярости. – Твое неуважение оскорбительно. – Мое неуважение? – переспрашивает Мэри. – И кого именно я должна уважать, – ее взгляд пробегает по нему с головы до ног. – Тебя? Она должна была это предвидеть. Не предвидит. Но должна. В мгновение ока Барти делает движение: одной рукой хватает её за горло, а другой – за предплечье, ударяя запястьем о каменную стену позади неё, пока палочки не выпадают у неё из рук. Она сопротивляется, пока его хватка на её горле не усиливается. Мэри никогда раньше не душили по-настоящему, она никогда не хватала ртом воздух и не находила его там. Жгучий страх, пронзающий всё её тело, ошеломляет. Но Барти не унимается, прижимает ее к стене и сжимает, сжимает, сжимает. Он слишком большой, чтобы она могла его сбросить, особенно в таком виде. Он даже не то чтобы очень силён, но всё равно сильнее, а она не может воспользоваться своей гребаной палочкой на этом неравном биологическом поле. – Послушай, сука, – рычит он так близко, что она чувствует его слюну на своей щеке. – Знаю, ты чувствуешь себя в полной безопасности, но однажды тебе и твоим друзьям придётся покинуть это место, и когда мы встретимся за этими стенами, всё будет по-другому, – он сжимает пальцы, и Мэри почти уверена, что кричит. Или закричала бы, если бы у неё хватило воздуха. – Когда мы встретимся в реальном мире, я по-королевски изнасилую всё, что тебе дорого, и заставлю тебя смотреть, как я это делаю, заставлю тебя стать свидетелем кровавой бойни, прежде чем я разрежу тебя и вывалю твои внутренности к ногам Темного Лорда. Она не может дышать. Не может дышать. Не может дышать. Господи, как больно, её легкие, блять, горят. Она не знала, что задыхаться ощущается также, как полыхающий в груди костёр. Её зрение расплывается, то фокусируясь, то снова теряя ориентиры, но она всё равно видит момент, когда он наклоняется вперед, и, боже, как бы ей хотелось, чтобы у неё были силы что-нибудь сделать. Хоть что-нибудь. Жаль, что она не может отвернуться. Но всё, что она может сделать, это смотреть, как он прижимается губами к тому месту, где она оставила след от губной помады на его щеке. Когда он отстраняется, в его глазах появляется болезненный блеск. – Ты никогда от меня не избавишься, – тихо говорит он. И затем, как раз в тот момент, когда в её поле зрения стало больше черных пятен, чем чего-либо ещё, его рука исчезает. Мэри оседает на землю, хватая ртом воздух и задыхаясь: легкие пытаются втянуть воздух слишком быстро, что вредит им самим. Мир кружится, её тело сотрясается, словно под кожей происходят землетрясения. Где-то вдалеке она слышит смех Барти, когда он уходит. Часть V РЕГУЛУС Регулус не видит Джеймса после матча по квиддичу. Тот больше не появляется в коридорах за пределами своих уроков аудиторий и по утрам таинственным образом не спускается в Большой зал в одно и то же время с ним. Потеря этих коротких моментов встречи причиняет больше боли, чем следовало бы. Понимание, что Джеймс постепенно отпускает его всё больше и больше. В моменты слабости Регулус представляет, как подходит к гриффиндорской гостиной и требует встречи с ним. Или пересекает Большой зал и целует его до потери сознания прямо там, на глазах у всех. Конечно, это нелепые мысли, но он всё равно за них держится. Впервые в жизни он испытывает некоторое облегчение, когда переступает порог Площади Гриммо. В отличие от Хогвартса, эти стены не напоминают ему обо всём, что он потерял. О жизни, которую, как он воображал, он мог бы иметь. Эти стены – его реальность. Его прошлое, настоящее и будущее. Раньше это причиняло ему больше боли, заставляло чувствовать себя в ловушке, заставляло кричать. Но теперь он почувствовал вкус света, который существует за пределами этих стен, и, может быть, он сможет, наконец, отпустить свою боль. – Входи, – ровным голосом говорит его мать, когда он стучит в дверь её кабинета. – А, – она поднимает глаза и снова опускает их на лежащий перед ней пергамент, – ты вернулся. – Да, – говорит он, опустив плечи и сцепив руки за спиной. – Я хотел поговорить с тобой. Вальбурга снова поднимает глаза, на этот раз задерживаясь на нем чуть дольше, как будто пытаясь прочесть его мысли. Он знает, что на самом деле она не пытается их прочесть, ведь он бы почувствовал вторжение. Она возвращается к своим бумагам, что-то записывая ещё несколько минут, прежде чем, наконец, отложить перо и уделить ему всё свое внимание. – Да, продолжай. Что такое, Регулус? На мгновение, всего на мгновение, слова застревают у него в горле. Я люблю тебя, Регулус. Я люблю тебя, Регулус. Я люблю тебя. Он прокашливается. – Я не хочу возвращаться в Хогвартс в следующем году, – Вальбурга приподнимает бровь, и Регулус быстро продолжает. – Я считаю, что узнал там всё, что мог, и готов полностью посвятить себя Тёмному Лорду. Занять свое место рядом с вами. Зачем притворяться? Это путь, который он выбрал. Тот, для которого он был рожден. Тот, которого он заслуживает. Нет причин больше мучить себя тем, кем он хотел бы быть. После нескольких секунд молчания Вальбурга поднимается со стула, и только годы тренировок не дают Регулусу вздрогнуть, когда она подходит ближе, протягивает тонкие бледные пальцы к его лицу и обхватывает его ладонями. Он в ужасе. Но не отстраняется. И тут она делает то, чего он никак не ожидал, то, чего, он уверен, никогда раньше не видел – она улыбается. – О, сын мой, – говорит она почти нежным голосом. – Мы так тебя ждали.