Падение в тиши

— Какая драма, — протянул ­черт. Парень отвел глаза, чувствуя напряженное молчание рядом сидящей Анны. Она переводила взгляд с него на черта и обратно, не решаясь что-либо сказать. — И все же, приведя такой убедительный монолог о бессмысленности мести ты все же хочешь узнать от меня, кто убил его, верно? Знаешь, это общеизвестный факт. Это стало главным событием во всем Межпространствии, между прочим. — В таком случае, ты точно знаешь как это случилось и для тебя не станет проблемой мне рассказать. — Проблема все же есть. Не очень-то мне хочется жертвовать своей карьерой ради твоего чувства справедливости. Коршун сощурился. Черт бросил на него взгляд и усмехнулся. — Знаешь, ты не выглядишь, как моралист. Ты, конечно, речь складно строишь о сложных и умных вещах, но кого ты пытаешься обмануть? Право, да я по одним глазам вижу, как ты хочешь растоптать того, кто убил твоего кумира. — Ты прав, — ответил Коршун, — не буду это отрицать. Я зол, но так устал. Ужасно устал идти на поводу собственных слабостей. — Слабость, — протянул черт, — а я устал слышать от смертных эти слова. Избавь меня от этого. Слушая Криуса, юноша чувствовал, как растворяется его гнев в чем-то тягучем и темном, растущем в груди. Он хотел отдохнуть в равнодушии, которое растекалось по его телу. Некоторое время он приходил в себя. Наконец, обретя прежнее самообладание, Коршун снова обратился к нечистому: — Для начала расскажи мне, а потом я уже буду решать, что с этим делать. Если эта организация, на которую ты работаешь могущественна настолько, что берет на место подчиненных демонов, то у меня мало шансов. — А с чего ты взял, что я подчиненный? — Не тянешь на начальника. — Как лестно, что ты такого высокого мнения обо мне. — Предполагаю, что эта организация весьма сильна. Нужно иметь много власти и средств контроля, чтобы держать в узде таких сумасбродных существ как ты. — Не сказал бы, — отвечал черт, — что они прикладывают для этого так уж много усилий. Власти не противятся, если ее уважают. Мне нравится их политика. И мне нравятся методы, которые используют эти существа в белых одеждах для поддержания порядка. Тут Анна отрывисто вздохнула, раскрыв глаза и, наконец, впервые за долгое время подала голос: — Дворец Миров! — Что? — не понял Коршун. — Это… — Анна, чувствуя волнение, встретилась с непонимающим взглядом юноши, — служащие Дворца Миров имеют белое одеяние. Это могущественные существа, которые следят за порядком во всех мирах и пространствах. Следят, чтобы не появлялись те, кто мог бы нарушить баланс, например, разрушая миры или распространяя свою власть дальше одного мира. Коршун некоторое время смотрел на нее, раздумывая, пока не подвел итог: — Тогда получается, отец вполне закономерно был устранен за свои действия учредителями порядка, имеющим власть над всеми пространствами? — Очевидно, — сказал Криус, закуривая от горящего пальца непонятно откуда взявшуюся у него сигарету. — Дворец Миров уже давно преследовал господина, — начала объяснять Анна, — по рассказам мне известно, что он развязывал войны между народами, стравливая их друг с другом. И когда случался пик катастрофы и конфликт доводил мир до изнеможения, он использовал неизвестное могущественное оружие, которое убивало всю оставшуюся жизнь. — Я помню, что он, действительно, был талантливым военачальником, и все же это не похоже на него. Неужели я настолько плохо его знал? — Очевидно, это так, — безразлично поддакнул черт, выдыхая дым. — Никто из прислуги не был близок к господину так, как была близка я, — ответила девушка, — и мне было известно, чем он занимается. Я согласна с вами, это не в его характере. Я задавалась вопросом, зачем ему это, ведь господин совсем не выглядел как злой человек. Но я не решалась спросить, боясь подорвать его доверие. Парень мрачно нахмурился. — Не понимаю. Выходит, я совсем не знаю его? И оказывается, причиной всех моих бед и лишений были его поступки? Злость и разочарование пожирали его, заставляя опускать голову. Он верил своему родителю, как обычный ребенок. Он был уверен в его бесстрашии, благоразумии и праведности. Но находясь здесь, в этом тумане и заброшенном замке, помня о том, как отчаянно хватался за жизнь, как потерял брата и дом, он не мог не чувствовать себя преданным. Почему он должен расплачиваться за грехи своего родителя? От тоскливых мыслей его отвлекла Анна, которая положила руку на его плечо. — Вы должны ему верить, — склонилась она к нему, — прошу вас, верьте в него. Мы еще не знаем, почему он так поступал. Я думаю, что будь на его месте вы, господин Констант верил бы в вас до последнего. Коршун взглянул в ее голубые светящиеся глаза. Они не могут лгать. Он смотрел в них и видел кристаллы, в которых отражалось его детство. Детство с родителем, который верил в него и всегда поддерживал. Юноша почувствовал, как смягчилось его сердце и ему стало легче. — Тогда я должен хотя бы узнать, зачем он это делал, — проговорил он и взглянул на черта, — Криус упоминал, что в этом замке можно найти его записи и дневники. — О, нет-нет, — начал отнекиваться Криус, — сам в этом дерьме копайся. — Я тебе ничего и не предлагал. — Все это переросло в очередную семейную драму, — проворчал тот с сигаретой в зубах, поднимаясь с кресла, — это раздражающе и скучно. Позовешь, когда вспомнишь имена всех своих родственников. Не оглядываясь, черт махнул им рукой и захлопнул за собой дверь. — Мы его больше не увидим? — немного с надеждой спросила Анна. — Сомневаюсь в этом. — Подумать только, в отсутствие моего господина особняк превратился в прибежище для паразитов. — Среди всего, что я здесь видел, он — относительно безобиден, на самом деле. — Его нужно выдворить отсюда, — недовольно сказала Анна, запахнувшись пледом, и поднялась с дивана. — Не стоит, — покачал головой парень, — он может быть полезным. — Послушайте… — девушка повернулась к нему и осеклась, — эм… как мне к вам обращаться? Господин Калво? Или по имени? — Нет-нет, — он отрицательно махнул рукой, — я бы попросил, не могли бы вы не обращаться ко мне по имени? Знаете, это неприятно для меня. — В таком случае, вас устраивает, если я буду звать вас просто господином? Парень смущенно скосил глаза и потер шею. — Если вы хотите… На самом деле, немного неловко будет... Хотя, могу предположить, что вы взрослее того, как выглядите. — Нимфы не считают сколько они живут, — ответила Анна, — мы божественные существа. Хотя и я отказалась от своей природы и происхождения ради вашего отца, я думаю, ко мне все также неприменимы возрастные рамки. — Неужели это стоит того? — Что конкретно? — Отказ от природы и происхождения. Как вы сказали. — Конечно, — уверенно ответила девушка, — это был мой выбор. А теперь вы — наследник моего господина и наследуете власть, также, как и придворных, — Анна почтительно склонила голову, — для меня большая честь служить вам, господин. — Могу ли я звать вас по имени? — спросил он. — Как вам будет угодно. — Хорошо. Я думаю, самое время найти то, во что вам можно будет одеться. Все же вам не подобает находится в таком виде рядом с мужчиной. — Это не так уж и важно, — спокойно отказалась от его предложения девушка, — если позволите, я предпочла бы сперва осмотреть замок. Смею предположить, что он выглядит даже более оголенным, чем я. Составите мне компанию? — Конечно. Юноша вместе с девушкой направились к двери. Они шли по коридорам, которые теперь не казались ему мистическим зазеркальем. Теперь это были просто пустынные туннели, за века пропитавшиеся одиночеством. Парень освещал путь факелом перед собой и девушкой. Спускаясь по хладным лестницам, он чувствовал опустелость и забытость, которые с эхом шагов разносились по стенам. Взглянув на девушку, он увидел тоскливое выражение на ее лице. В кристальных глазах отражался сумрак заброшенного места, и Коршун невольно подумал о том, что оно совсем ей не подходит. Наконец, они спустились в холл. Девушка сошла с последней ступеньки лестницы и остановилась перед статуей, внимательно ее осматривая. — Все изменилось, а она все такая же, — проговорила Анна, когда парень подошел к ней, — сколько же времени прошло? Коршун слегка склонил голову набок, оглядев скульптуру. — Она выглядит весьма откровенной, — поделился он мнением, — в ней больше эротизма, чем искусства. — Именно такой ее увидел художник. К сожалению. — Она с живой натуры? — Да, и она такая же нимфа, как я. Нагота смертным кажется двусмысленной, но в ней нет ничего постыдного. Мы иначе ее воспринимаем. — И как же? — Как кожу и естественность. Вы правы. Художник не смог увидеть божественность, он передал только женское тело. Ваш отец зря ему доверился. Он не уловил нашу природу. Парень хмыкнул. — А кто была натурщицей? — Странно, что вы не узнали. — Правда? — Ею была ваша мать. — Что? — удивился юноша, посмотрев на девушку. Он еще раз перевел взгляд на статую, будучи неприятно пораженным. — В древние времена женщина понималась, в первую очередь, как мать, — говорила Анна, — важно найти художника, который сумел бы создать не опошленный образ матери, несмотря на ее происхождение. Парень мрачно нахмурил брови. Какой-то мужчина понимал его мать такой, видя в ней только женское тело? Он не помнил и не знал ее, но мысль об этом рождала в нем неприязнь. Ярко выраженная округлость плеч, груди и бедер, тонкая талия и мраморная прозрачность кожи нимфы выражали ее доступность, словно любой мужчина мог провести ладонью по ее ногам. Единственное, в чем проявлялась гордость женщины — ее выражение лица. Глаза, устремленные вперед, смотрели чуть ли не с вызовом, а подбородок был надменно приподнят. Но это не оправдывало откровенную наготу. Художник, пытаясь изобразить достоинство в лице, довел его до опошленной аристократической гордыни, которое хорошо сочеталось с соблазняющим телом. Видя это, парень чувствовал себя оскорбленным. Он надеялся, что его отец был бы с ним солидарен. — И почему она здесь? — холодно спросил он. — Право, не знаю, — спокойно отвечала Анна, заметив его злость, — ваш отец не выставлял ее публично, но сохранил в своей коллекции среди других портретов вашей матери. Этой работе он дал имя «Искусительница» и, на самом деле, для меня загадка, почему именно она оказалась здесь. — Я надеюсь, он лишил этого скульптора головы, — Коршун недовольно выдохнул. — Вы почти угадали. — Нужно будет убрать ее отсюда... Он немного помолчал, после чего продолжил: — Мне не довелось увидеть ее. Она умерла при родах. Я никогда не видел ее... А отец практически не рассказывал о ней, словно это было и неважно. И я верил этому. Но теперь у меня чувство, будто от меня что-то скрывали. Теперь мне везде мерещится эта женщина. — Это странно, что господин Констант не рассказывал вам о ней… Он ведь так самозабвенно ее любил. — Я хочу вам верить. Но его холодность с детства сбивала меня с толку. — Вероятно, он сильно изменился после ее смерти, — девушка задумчиво отвела взгляд, — он не был таким в былые времена. Наверное, госпожа Сотирия в прямом смысле была для него спасением. — Сотирия — это ее имя? Анна с выдохом взглянула на него. — Поверить не могу… — Я вас не разыгрываю, — с улыбкой сожаления ответил он. Девушка сделала еще один вдох. — Мне жаль это слышать. Было отрадно находится здесь когда-то… Когда они жили здесь и были счастливы. Хотелось бы показать вам, как они наполняли все теплом. Это было замечательное время. И мне… Мне очень жаль находится здесь именно сейчас. В этом времени, когда ничего нет. Парень смотрел на девушку и видел ее грустные глаза. Она опустила ресницы, задумавшись. Между ними наступила тишина. Он хмуро смотрел на каменную женщину, бедро которой кокетливо выглядывало из накинутой на нее тонкой ткани, едва прикрывающей ее грудь, плечи и ягодицы. Этот образ совершенно не соответствовал настроению. — Несмотря на то, какое значение было у этого места, он разрушил его, — заговорил парень, — и теперь я здесь, словно по какому-то плану. Может, он планировал для меня невероятно тяжелое наследие? Чтобы… я достал меч из камня или что-то вроде этого и убил его врагов? Бред, но ощущение, будто от меня чего-то ожидают. И если я не выполню это, то… Не смогу быть? Не знаю. Просто странное чувство. Анна посмотрела на него и покачала головой. — Иначе быть не могло. Дворец Миров исполнил то, что ваш отец так долго отсрочивал. Я, как и вы, мало что понимаю. Но одно я знаю точно: если вы здесь, значит так и должно быть. Вы единственный наследник, а значит, по праву можете находится на этой земле. Выражение его лица после слов девушки стало неопределённым. Он приложил руку к груди и опустил голову, ощущая, как его настигает тяжелое чувство, которое все это время наблюдало за ним, пока он был занят другими делами. Могло показаться, что оно покинуло тело, но это было просто небольшое затишье. — Имею право находится здесь, говорите? Я так не думаю. — Отчего же? — Анна, — произнес он, ощущая слабость, — могу ли я быть с вами откровенным? — Конечно. — Возможно… Есть вероятность, что я не единственный наследник. Пауза. — Почему вы так неуверенно об этом говорите? — Потому что я не знаю… жив ли он. — Что-то произошло? — спросила Анна, заглядывая ему в лицо. При этих словах парень почувствовал головокружение и пошатнулся. Девушка испуганно округлила глаза и поддержала его за локоть. — Что с вами? Расскажите, что случилось? — Давай присядем, — ответил он тихо, кивнув, внезапно почувствовав сильную утомленность и пустоту в груди. * * * В тот день все изменилось. Суматоха началась с самого утра. Три горничные забежали в комнату братьев, разбудили их, одели, и повели их куда-то по коридорам, опасливо оглядываясь. Мальчики пытались узнать, что происходит, но служанки им не успевали отвечать из-за спешки. Их повели в подземные туннели замка, через которые они вышли с задней стороны двора. В тот момент, когда их садили на лошадей, послышался выстрел. Одна из горничных ахнула, и все присутствующие проследили за ее взглядом и увидели стремительно падающую фигуру с высокой чернеющей в свете луны башни. Мгновения хватило, чтобы Милвус узнал в этой фигуре отца. Заледенение пронеслось по его телу и рукам и казалось, что время замерло вместе с его сердцем. Однако время продолжало идти и горничные понимали, что его могло не хватить. — Бегите как можно дальше! Вас не должны найти! — крикнула одна из них. Руки женщин ударили по лошадиным крупам, и животные помчались прочь со двора, унося мальчиков в долины снежных гор. Копыта быстро ударяли по горячему снегу, залитому зарей, скользили по скалам, соскакивали с одного камня на другой, пока Милвус, находясь в едином с братом молчании, старался оценить ситуацию. Некоторое время он находился в прострации. Но вскоре он осознал две вещи: во-первых, отца убили и, во-вторых, теперь хотят убить его. На тот момент он не ощущал ни печали, ни гнева. В его голове происходил холодный и быстрый расчет. Они должны держаться вместе и найти безопасное место, где их не найдут. Главная задача — выжить и Милвус решил, что сделает для этого все возможное. Братья постепенно спускались с гор. Начиналась зона лесов и снега становилось все меньше и меньше. Выносливые лошади стремительно несли их вперед. Мальчики решили уйти как можно дальше, чтобы их след потеряли. Когда животные устали, они сбавили темп и так шли в течение всего оставшегося дня, практически не прерываясь на отдых. С наступлением ночи, они устроили ночлег в глубокой части леса, развели костер и поели той еды, что дали им с собой горничные. Уснули они тревожно и только к середине ночи. Так прошел первый день их побега: сумбурно и спешно. В последующие дни они покинули лес и шли умеренным темпом, чтобы хватило выносливости лошадей. В течение еще нескольких дней у них закончился запас еды, и братья начали искать пропитание, занимаясь охотой на диких зверей, которой были обучены. Так они жили около недели, пока не дошли до ближайшего города. Город оказался для них самой большой опасностью. Войдя в него, братья обратили на себя внимание населения. Сначала горожане просто удивленно на них глазели, переговаривались на своем незнакомом языке и показывали пальцами. Потом их поведение становилось все более агрессивным, переходящим на запугивания и крики. Мальчики не сразу поняли, что виной тому были неприкрытые крылья. Когда подоспела городская стража, они бросились бежать прочь. В их летели стрелы и со спины доносились крики погони, даже после того, как они покинули город. Ближе к ночи они затаились в ближайшем лесу, где их след потеряли. Испытав подобное потрясение, они поняли, в каком на самом деле трудном положении находятся. Впредь они запомнили людей как самый весомый повод для беспокойства и опасности. Множество дней и ночей они шли в тревоге и постоянном ожидании преследования, скрывая головы и спины балахонами. На протяжении всего пути им не раз приходилось отбиваться от людей и укрываться в лесах. Братья никому не могли доверять и полагались лишь на друг друга. Они потеряли счет времени и не заметили, как наступила осень, а за ней зима. Когда наступили холода, трудностей стало больше. Они находили меньше пропитания, требовалось время на то, чтобы найти ночлег, тело быстро мерзло и уставало. Скорость их продвижения снизилась. Для лошадей это путешествие тоже давалось непросто. В одно морозное утро одна из них поскользнулась и повредила ногу, из-за чего не могла идти. Братья зарезали ее, избавив от страданий. В дальнейшем и вторая лошадь сдала позиции, не выдержав трудного пути, утомления и голода. Братья продолжили путешествие короткими перелетами. По возможности они ютились в оставленных людьми домах. В один из таких дней, наиболее утомительный из-за сильной метели, парни набрели на здание фермы. Внимательно осмотрев крытый загон для скота на наличие людей, братья разожгли огонь и начали разогревать те скудные тушки белок, что они смогли добыть. Либериус, пребывая в плохом расположении духа, грубо перемешивал палкой лежащие в костре маленькие веточки. — Мы так точно сдохнем, — ругался он. — Поаккуратнее мешай, — холодно отозвался Милвус, крутя свою белку на вертеле, — а то мы и сегодня не поедим. Либериус в ярости сильным размахом отбросил палку прочь. — Да чтоб его… — Успокойся. — Сколько мы уже времени скрываемся? — яростно прошипел он, — три месяца? Четыре? Какой от этого прок? От кого мы бежим? Я за все время ни разу их в глаза не видел. Какой вообще в этом смысл? Милвус поднял на брата утомленные глаза. — У тебя, по крайней мере, есть силы на то, чтобы злиться. — Злиться? О да, я злюсь, но это не значит, что я не устал. Я чертовски устал. И знаешь что? Не от пути, нет. Я устал от бессмысленности. Все, что мы делаем — бессмысленно, вот что я думаю. — Мы скрываемся от тех, кто убил отца. — Ты сам-то в это веришь? — нагнулся к брату Либериус, — если ты еще не понял, то в этом мире много тех, кто хочет нас убить. — Значит, мы убегаем от всех них, — ответил тот равнодушно, — от людей или от убийц, уже нет разницы. — Видимо тебе нет разницы и до того, как мы живем. Тебя устраивает голодание, постоянные перелеты, холод и неопределенность? Милвус прикрыл глаза, набираясь терпения и со вздохом ответил: — Послушай. Я не хочу думать о том, имеет или не имеет смысл то, что мы делаем. Я просто хочу быть уверенным, что мы все делаем правильно. Если мы начнем сомневаться, то, что тогда? Разве что-то измениться? — Ты уходишь от проблемы. Это не выход. — Ладно. Раз уж ты поднял эту тему и тебя не устраивает наше положение, значит тебе есть что предложить. Я тебя слушаю. — Не слишком ли ты высокомерен? Говоришь так, словно тебя это не касается. — Касается, — парень снял белку с огня и, откусив подгорелое мясо, сморщился, — но решать проблемы на голодный желудок такая себе идея. Либериус не стал возражать. Жевали они молча. Вскоре метель стихла и теперь в долине можно было разглядеть силуэты деревенских строений, покрытых зимней дымкой. Покончив со скудным ужином, парни сели у костра, устало и меланхолично наблюдая за языками пламени. Недавнее волнение за их судьбы улеглось и переросло в тоскливое смирение. Говорить не хотелось. Этот день был особенно утомительным для них. Вечерело, глаза слипались. Тени от огня играли, рождая странный и размытый хоровод на деревянных стенах, дергавшийся из стороны в сторону. Милвус в полудреме, наблюдая за ним, думал о древних шаманских ритуалах, где люди в масках и с символами на одеждах танцуют вокруг большого костра. Под удары бубна и низкие, жуткие напевы голосов, уже не люди, а неведомые существа провозглашают свое единство перед богами. Племя совершает ритуал, и возносит сакральные молитвы. Хотелось бы быть частью этого племени. И он был бы среди этих существ, в маске, в этом завораживающем и жарком культе. Не был бы один. Неожиданно раздался грубый голос и прервал его дрему: — Эт вы кто такие? Парни вздрогнули и подскочили. В загон для скота зашел мужчина, а за ним робко семенила женщина с фонарем в руках. Смуглое мужское лицо в свете огня отливало грозным оловом. Незнакомец перезарядил ружье и направил ствол на братьев. — Вы что за черти? — снова спросил он, указывая дулом на их крылья, — пошли вон с моего хозяйства! — Мы просим прощения… — начал Милвус, подняв руки. — Молчать! — гаркнул мужик, — огонь тут развели, будто домой пожаловали. Черти! Он выстрелил в воздух, заставив мальчиков вздрогнуть, и закричал на свою жену: — Чего стоишь, тупая баба? Сгоняй соседей с округи! Да пусть захватят ружий. Шибко часто сюда нечисть всякая повадилась ходить! Женщина послушно куда-то убежала. Пока Либериус медленно тянул руки к своему пристегнутому на ремне кинжалу, Милвус заговорил громче и увереннее: — Мы просим прощения. Мы путешествуем и сегодня заблудились в метели. Мы хотели просто переночевать здесь и отправиться дальше. Простите, что потревожили вас… — Паскуда, — зло скривился крестьянин, — ты зубы мне не заговаривай. Приходите черт знает откуда и приносите на себе всякую хворь, так что скот и люд дохнет. Да поди добра всякого стащить хотите, а? Живыми не уйдете, нелюди! Мужик прицелился и выстрелил. Либериус вскрикнул и прижал крыло, скрючившись на полу. Милвус отшатнулся и заметался по пространству загона, боясь попасть под огонь. Выстрел! Парень едва отскочил, но, запнувшись, упал в сено. Паника охватила его, он вскрикнул, когда мужчина стремительно подошел к нему. Он начал отползать, но огромная нога наступила на крыло, а приклад ружья ударил по виску. Поднялся гул голосов и в загон вошли вооруженные топорами и вилами люди. — Бей окаянных! — раздался один визгливый голос. — Скрутите им рога! — поддержал другой пьяный мужской. — По шее их! По шее! Пьяные, кривые, опухшие лица перекашивались в веселой злобе. Хохоча, толпа подняла испуганного и раненного Либериуса, топтала ногами, пинками и ударами, заставляя мальчика стонать от боли. — Стойте, нет! — закричал Милвус, но сильный пинок в живот заставил его замолчать. — Вы ж посмотрите, каки крылья! — вскричала восторженно женщина-кухарка в переднике, качая головой и указывая на Либериуса, — аки гусь! Какой гусь! Чу, Миханя, чудный суп выйдет, а? — Не жалей, ребята! — поднимал боевой дух мужик с ружьем, крепко стоя ногами на руках и крыльях Милвуса. Под восторженные и одобрительные выкрики, мужики грубо подняли за крылья и горло избитого в тесном и потном кругу людей мальчика. Крестьяне заострили топоры, заскрежетали вилами. Либериус рвался и верещал, весь красный и в слезах. Он хныкал, как младенец и слабо отбивался. — Милвус! — его крик сорвался на хрип, — помоги! Помогите! Помогите! Не надо! Пожалуйста! Не-е-ет! Хруст костей и свист топора смешались вместе с его криком. Отрубив одно крыло, мужики взялись руками за другое. Адский воющий крик смешался со смехом. Холодный ужас тек по жилам прижатого в углу и смотрящего на красное месиво вместо спины брата. Занесенный топор каждым своим взмахом вызывал животный вой. Хохот следовал за хохотом, становясь адским круговоротом в глазах. Полный рот слюней и крови издавал одно и то же чудовищно разорванным голосом: — НЕ-Е-Е-ЕТ! НЕ-Е-ЕТ! Голос брата заставлял парня внутренне дрожать. Но он не мог больше это выносить. Эти крики казались непрекращающимися. Это ад? Если это ад, то выхода нет. Боль покрывала тело, конечности дрожали. Помогите. Помогите. Нужен воздух. Воздух. Воздух! Невозможно терпеть! Внезапно оледенелыми, на секунду освободившимися пальцами, Милвус метнулся за кинжалом и вонзил его глубоко в бедро мужика, держащего его. Хватка ослабла, и он вырвался. Увидев его, люди загалдели и закричали, направили вилы в его сторону. Словно ослепнув, видя только пятна, он поскользнулся и его схватили за ногу. Он в ярости закричал, как животное. Непонятно откуда в нем всколыхнулся гнев, он схватил рядом лежащие вилы и с силой воткнул острые концы в горло женщины-кухарки, что держала его. Полилась кровь, все закружилось, крики перемешались. Освободившись, Милвус, не помня себя, перепрыгнул через перегородку, бросившись прочь. Вслед за ним полетели крики, и кто-то метнул топор, но тот пролетел мимо и упал в снег. Тараща глаза, полный ужаса, не слыша уже ничего он выбежал из загона. За его спиной снова раздался последний вой брата и тут же утонул в тишине зимней ночи.