Интеграция

Вспотевшие колени скользят по паркету. Утром на них будут синяки — возможно, они и сейчас уже все покрыты темно-синими пятнами, — но Чуе так плевать: все, чего он хочет, все, о чем он может думать — секс. Будь Чуя в состоянии размышлять, он бы задался вопросом, как именно все вышло так, как вышло: почему все его нутро изнывает от желания, а сам он стоит на коленях перед человеком, которому вчера только клялся размозжить голову о первый встречный бордюр. Но размышлять он не может, хотя, возможно, и хотел бы. Вся его голова — настолько пустая, насколько это возможно, — занята только Дазаем и тем, что может сделать его член. Одна только мысль об этом заставляет Чую глухо застонать и впиться пальцами в по-монашески сведенные бедра. Член ноет и (Чуя не уверен, но догадывается, потому что чувствует крохотное влажное пятно на трусах) течет. Он хочет поднять голову на Дазая, но шея не двигается, скованная то ли растекшимся по всему телу возбуждением, то ли горячечным стыдом. Чуя варится в собственном стыде, чувствуя, как он постепенно закипает, но ничего не может с собой сделать — все его тело растворяется в желании. Дазай молчит, и (Чуя знает, хотя не видит его) смотрит. Пожирает Чую глазами, будто кусок огромного торта, и в тягучей окружившей их тишине Чуя почти может почувствовать его возбуждение. Все, что происходит — пытка для них обоих, настолько же явная, как уже причиняющие боль стояки. То, что Дазай возбужден так же, если не больше, Чуя знает — видит; чужая вздыбленная ширинка на уровне его глаз, и то, как вздрагивают иногда бедра Дазая, явно выходя из-под его контроля, забавляло бы, не будь Чуя сам полностью под контролем собственных же инстинктов. Люди лишены их — верно, — но физиология — полная хрень, когда дело касается секса. По крайней мере, Чуе так кажется. Он хочет отсосать Дазаю так сильно, что во рту скапливается слюна, вязко оседая на языке и нёбе. Он сглатывает ее, но это не помогает: она образовывается снова и снова, и кажется, что скоро рта не хватит, и из уголка рта потечет тоненькая струйка. Дазай вздрагивает вновь, его колени колышутся так же, как низ широких брюк, висящих на худых ногах, как на палках. Чуя думает о том, что все, что они устроили — бред, а потом едва сдерживает тоненький стон — возбуждение находит его снова, вонзаясь прямо в мозг. Он очень сильно хочет, чтобы Дазай его коснулся, и желание это руководит им, заставляет просить снова и снова, и на коленях расцветают все новые синяки, как знак его окончательного поражения. Дазай наклоняется вперед и протягивает ему руку — Чуя наконец может разглядеть его лицо. Оно почти бесстрастное, только щеки куда розовее, чем обычно, и глаза блестят. Блестят ярко и пугающе, так, что на мгновение Чуя застревает только на них, отказываясь возвращаться в реальность. Член напоминает о себе тупой болью, смешанной с жжением где-то ниже желудка, и он спешит принять приглашение. Ровно стоять не получается — Чую шатает, и он спешит опереться на Дазая, чтобы не упасть совсем. Касание к чужому горячему телу — Дазай все еще одет, но рубашка чуть влажная от пота, а дыхание, сбитое, оглушает — кружит и так нетрезвую голову. Чуя будто принял экстези, причем явно куда больше положенного. Дазай скользит по его спине ладонями, проводит вниз по позвоночнику, и Чую выгибает навстречу пальцам. Он кусает губы, чтобы не демонстрировать свое состояние слишком явно, чтобы не дать Дазаю повод насмехаться над собой (хотя тому и так явно не до смеха), но не справляется с собой, и потому тишину комнаты нарушает тихий вздох. — Я не хочу растягивать. — голос Дазая, мягкий и вкрадчивый, обнимает Чую со всех сторон, заставляет зависнуть на секунду, перегружая не справляющийся мозг. — Потерпишь? — Пошел нахер. — говорить сложно: губы ватные, шевелить ими — сплошное мучение, но Чуя справляется. — Я не готовился. Дазай склоняется над ним — волосы щекочут висок, — и, теплым дыханием обжигая ушную раковину, кусает Чую за мочку. Не больно, но ощущение чужого языка на коже отзывается внизу так, словно Дазай только что засунул пальцы ему в задницу. Собственная реакция Чуе одновременно нравится и не нравится: секс — это круто, но не когда так сильно хочется секса. Когда ты готов на все ради разрешения облизать чужой член, невольно задумываешься, какого же хрена происходит. Чуя вспоминает про чай. Ненадолго, примерно на полсекунды, потому что в следующие полсекунды Дазай зарывается ладонью в его влажные — потные — волосы и целует. Так жадно, будто поцелуй этот — единственный шанс избежать неминуемой смерти. Тело прошибает так, будто Чую только что отхерачили шокером, только вместо обморока приходит новая волна совершенно сумасшедшего желания взять. Чуя стонет Дазаю в рот, впускает в себя его язык и отчаянно хватается за чужое тело, как за шанс выбраться из этого (отвратительно приятного) кошмара. Про чай он больше не думает, куда там — трахаться хочется до смерти. Дазай сползает ладонями по спине до ягодиц, и Чуя выгибает спину, чувствуя себя течной шлюхой. Ему не стыдно — будет позже, разумеется, но сейчас он готов сделать все, что угодно, чтобы почувствовать Дазая внутри. Он знает, что смазка всегда хранится рядом с кроватью, потому что Дазай говорил об этом, когда когда-то-там-господибоже. Сейчас, когда плохо соображающий Дазай дрожащими руками дергает за собачку на ширинке его джинсов, грозясь оторвать вовсе, думать об этом не хочется. Хочется, чтобы Дазай избавил наконец их обоих от сраной одежды и выебал Чую так, что ходить он потом не сможет неделю. Хочется так сильно, что в глазах белые пятна растекаются, будто акварель на палитре. В башке гудит, и член уже не ноет, а болит. То, насколько он мокрый, Чуя чувствует при малейшем движении, уверенный, что джинсы теперь пригодны будут только для мусорного ведра. Дазай заводит ладонь между его бедер, и это отдается дрожью во всем теле. Чуя скулит, бессильный обуздать свое желание. Он оказался прав, думая, что смазка где-то рядом — Дазай откидывается назад и достает продолговатый тюбик из-под матраса. Рубашка его задирается, и кусочек оголенной кожи кажется Чуе маятником, вводящим в транс. По вискам стучит то ли изнутри, то ли снаружи — он так и не понимает. Приходится потратить две секунды на то, чтобы сообразить, как расстегиваются долбанные пуговицы — они путают и бесят его, потому что времени на них нет. Дазай щелкает крышечкой тюбика, и звук этот — щёлк — эхом раздается в пустой голове — щёлкщёлкщёлк. — Презики? — говорить сложно, потому что в горле сухо, и каждое слово раздирает глотку, но Чуя заставляет себя. — Какие нахрен презики? — голос Дазая звучит почти мученически, когда он подрагивающими пальцами разбирается со своей рубашкой. — Малыш, пожалуйста, давай просто трахнемся. У меня ощущение, что член изнутри горит. Чуя стонет больше разочарованно, нежели в предвкушении, молчаливо соглашаясь с аналогией. Он снимает рубашку — волосы мешаются, колют обнаженные плечи — и вспоминает про веснушки. Он чувствует, как розовеют щеки, и хочется немедленно накинуть рубашку обратно на плечи. Веснушки его раздражают, они похожи на крошечные желтые прыщи, на неприятные родинки. Веснушки раздражающе яркие, сбивающие с мысли, ядовито смеющиеся с бледной кожи. Дазай, не трогая бинты, снимает свою рубашку тоже, и в попытке забыть о своем теле Чуя пробегается по нему быстрым взглядом. В одежде Дазай худой достаточно, чтобы подходить под слово «худой», и до этого Чуя думал, что обнаженным он такой же. Но под рубашкой у Дазая сухие мышцы, наработанные за годы активной работы, и крепкие бока вместо торчащих ребер. — Астеник. Чуя шепчет сухими губами, забывая, что можно пройтись по ним языком, и касается кожи Дазая подушечками пальцев. Тот выдыхает сквозь зубы, явно не до конца удовлетворенный таким коротким контактом, но запястье его не перехватывает — ждет чего-то. Чуя наклоняется к его паху, проводит по твердому члену ладонью, впитывает чужой короткий стон и хватается за ширинку. Дазай дышит ему в шею и ничего не говорит про веснушки. «Так же, как я не говорю ничего про бинты» — проносится в голове. Чуя думает о веснушках, когда расстегивает чужие брюки, а потом чувствует на горячей коже прохладные поцелуи. Дазай целует его плечи, шею, грудь, задерживается, чтобы оставить бордовые пятна-засосы. — Леопарда не делай из меня. Чуя шепчет, чтобы не молчать совсем, хотя внутренне сжимается каждый раз, когда Дазай накрывает губами его тело. Он справляется с чужими брюками и принимается за свои, хотя руки уже не слушаются. Он старается не смотреть на член Дазая (хотя очень хочется), но тот даже из-под нижнего белья виден достаточно хорошо, чтобы привлекать внимание. Головка красная и в смазке — Дазаю тоже не терпится. — Большой. — это слово дается Чуе с трудом не столько даже из-за распухших губ, сколько потому, что говорить такое Дазаю — странно. Но Дазаю нравится, и он дергает уголком губ, так что Чуя продолжает. — Такой твердый. Хочешь меня? Он краснеет немедленно и очень сильно — стыд сжирает его изнутри, и Дазай выжидает, наслаждаясь, видимо, этой секундой Чуиного недовольства, а потом отвечает шепотом на ухо, и голос его проникает куда-то в мозг: — Очень хочу, малыш. Чуя стонет и дергает задницей. Дазай тянет его на себя, и они оба валятся на сбитые простыни. Чуя не успел снять брюки до конца, и теперь они мешают ему двигать ногами в нужной степени — приходится выгнуться так, чтобы они упали сами, и Дазай тихо стонет, реагируя на его гимнастику. Чуе нравится его реакция. Он бы нашел в себе силы поиздеваться, не мешайся так сильно вставший колом член, так что он нависает над Дазаем в одной расстегнутой рубашке и мокрых трусах, радуясь, что спереди веснушек не так много, как на спине. Он чувствует, что член выбивается из белья, но не поправляет — ему хочется, чтобы Дазай смотрел туда и видел его возбуждение. Дазай наклоняет его к себе за шею и целует снова, другой рукой залезая Чуе под полураскрытую рубашку — прикосновения эти отдаются в мозгу толчками, как будто кто-то решил настучать послание Азбукой Морзе на черепной коробке. Чуя шипит в поцелуй, умирая от желания ощутить Дазая внутри. Он бедром чувствует, насколько Дазай твердый, и шипение переходит в стон. Дазай, кажется, стонет тоже — во всяком случае, он достаточно несдержан для того, чтобы это произошло. Их пахи иногда касаются друг друга, и всякий раз, когда это случается, мозг Чуи отключается, как по щелчку пальцев. Щелк — и вместо мыслей пустота, наполненная только запахом. Дазай что-то шепчет ему на ухо, рукой пролезая под нижнее белье, но Чуя его не слушает, сосредоточенный только на ощущениях внизу. Дазай проводит рукой вниз — Чуя вздрагивает; вверх — стонет и краснеет. Ушную раковину щекочет чужой тихий голос: — Кончишь перед тем, как я войду? Буквы складываются в слова с трудом, но Чуя справляется. Подтекст вопроса ему не нравится, но ответ он знает хорошо: кончит через пару минут, если Дазай продолжит ласкать его внизу, и нисколько не хочет отсрочить сладкий момент. Приходится кивнуть, отчаянно краснея — вслух говорить стыдно. Дазай улыбается и ускоряется. Его ладонь скользит по члену туда-сюда, размазывает предэякулят по головке. На мгновение Чуе кажется, что Дазай делает все это лишь для того, чтобы заставить его кончить, ничего не чувствуя, и свалить. На мгновение ему кажется, что Дазай вовсе не был возбужден, что все это — то ли приятная, то ли жестокая шутка. Впрочем, мысли эти тонут в удовольствии: какая разница? Он кончает с тихим облегченным стоном. Оргазм не феерический, но спасительный — член готов был взорваться, и разрядка стала необходимостью. Он замечает, что ладони Дазая влажные от его спермы, но забывает об этом, как только чужие пальцы находят дырочку сзади. — Не сейчас. Ему не удается насладиться послеоргазменным удовольствием в нужной степени — Дазай нагло терроризирует его спокойствие. — Не будь эгоистом, Чуя. Дазай уже не шепчет, но говорит вполголоса, словно действительно боится, что их услышат. Его пальцы скользят внутри, пока причиняя только дискомфорт, но Чуя выгибается навстречу инстинктивно. Дазай довольно улыбается и ускоряется. Бедром Чуя вновь чувствует его стояк. Он не любит, когда растягивают — занудно и неприятно, как осмотр у врача. Недавнее сумасшедшие желание пропало вместе с оргазмом, и теперь он просто ждет, когда станет приятно. Дазай, еще не получивший разрядку, рвано дышит — грудь его вздымается, Чуя чувствует. Он наклоняется и надолго впивается губами в чужую шею — Дазай стонет с наслаждением и нетерпением одновременно. С некоторой долей удовлетворения Чуя думает о том, что засос пропадет нескоро, и воротник не сможет его скрыть. На какое-то время Дазай станет его фантомной собственностью. — Я хочу сверху, — он озвучивает внезапно нашедшее его желание, тут же уточняя. — Как наездник. — Что угодно. — слова во рту Дазая превращаются в кашу, но Чуя разбирает. Он ерзает на чужих пальцах в поисках нужной позы, вновь задевает чужой член, вновь выбивает восхищенный звук. Требует смазку — Дазай тратит на ее поиски больше времени, чем необходимо. Заканчивает растягивать себя сам, зная, что его пожирают голодным взглядом, пока предплечье движется туда-сюда. В голову приходит шальная мысль повернуться задницей, заставить Дазая сходить с ума, но он справляется с этим порывом. По большей части из-за того, как много веснушек на спине. Он думает о том, чтобы начать пользоваться тоналкой — более пидорским это его не сделает, но сделает менее конопатым. Чуя ненавидит рыжих. Он случайно задевает простату и выгибается, со стоном прикрывая глаза. Дазай дергается. — Малыш, ускорься, пожалуйста. — голос его, непривычно мягкий, вновь сводит Чую с ума. Чуя не отвечает, но действительно ускоряется: заканчивает с растяжкой и стягивает с Дазая белье. Тянет боксеры вниз, пока тот лежит и с интересом смотрит на него такими карими-карими глазами. Чуя вновь вспоминает про веснушки, когда обхватывает его ладонью и приподнимает бедра, собираясь начать. — Такой красивый отсюда, — Дазай говорит нетерпеливо, с вынужденными паузами. — Как одна из старых статуй, мне Достоевский показывал. Эрмитаж. Только ты яркий такой. Солнечный. Чуя, хотя до этого хотел быть медленным, опускается рывком. Он не хочет быть солнечным, и ярким быть тоже не хочет. Дазай брюнет, статный, высокий — ему хорошо говорить. А Чуя маленький, рыжий, всерьез не воспримут, пока в стену не впечатает, не прикасаясь даже. — Я постригу волосы. — он весь красный, потный, чувствует чужой член внутри и едва справляется с болью. — Давно нужно было. Рыжий выглядит странно. — Только попробуй. — Дазай, до этого прикрывший глаза, внезапно сдвигает брови к переносице и резко впивается пальцами Чуе в бока — синяки будут. Он помогает Чуе двинуться. Чуя приподнимает бедра, ощущая, как быстро стучит сердце. Возбуждение теряется в боли от резкого проникновения. Ему приходится напрячь мышцы, чтобы удержаться на весу. — Зачем так быстро? — Дазай смотрит на него укоряюще, хотя у самого в глазах пляшет сумасшедшее удовольствие. — Мог порвать. Меня винил бы. — Тебе так нравится, — Чуя пожал бы плечами, не мешайся ощущение внизу. Ему хорошо — член заполняет, внутри тесно и горячо. А еще больно. — Не винил бы. — Что с тобой происходит? — Дазай держит ладони на его коже, не понимая, как лучше: дать Чуе прекратить или двигаться. Чуя представляет, как сложно ему сдерживаться, и внезапно проникается благодарностью. — Я не то делаю? — Все, блять, нормально. Чуя думает о веснушках и вновь резко опускается — на этот раз Дазай оказывается в нем почти на всю длину. Тот стонет, не сдержавшись, и стон этот внезапно возвращает Чую к реальности. Они трахаются, а не выясняют отношения. Они просто трахаются. Боль, словно тоже вняв здравому смыслу, отступает, сменяясь удовольствием — член попадает по простате. Пальцы Дазая цепляются за него еще крепче. — Долго не будем, — он то ли шепчет, то ли говорит нормальным голосом — Чуя не понимает. В голове шумит. — Не выдержу. Чуя молча кивает, почти до крови закусывая губу. Двигается снова, и снова удачно. На этот раз удовольствия больше, больше настолько, что он инстинктивно выгибается, запрокидывая голову, и едва не падает назад. Дазай удерживает его и тянет на себя. Дазаю хватает десяти минут, чтобы кончить. Чуя сваливается с него, чувствуя, что ноги вот-вот отвалятся, и второй раз доводит себя самостоятельно. Говорить не хочется, но Дазай, отдышавшись, заговаривает: — Почему ты хочешь срезать волосы? Вопрос застает Чую врасплох, и он стирает с носа капельки пота, прежде, чем ответить. — Они некрасивые. — Зачем тогда отращивал? Чуя молчит, потому что не знает. Хочется пожать плечами, но они, одеревеневшие, не двигаются. — Я не знаю. Дазай поворачивается к нему, и Чуя вновь замечает, что глаза у него не просто карие, а светло-карие. Растаявшие. — Я люблю твои волосы. Отращивай для меня. — Только за волосы меня любишь? — Не только… — Дазай медлит, задумавшись, формулирует ответ. — Я люблю их, потому что ты любишь их тоже. Думаешь, что не любишь, но на самом деле это не так. — А веснушки? — из Чуи это вырывается прежде, чем он успевает взять язык под контроль, и лицо стремительно заливается краской. — Я не имею в виду, что… — Я обожаю веснушки. Чуя отворачивается к стене.