Интеграция

Каждый раз, когда Чуя мастурбирует, он кажется себе мерзким и грязным. Это является проблемой и до, и после процесса. Но не во время. Короткий отрезок после «до» и перед «после» — это, очевидно, единственная причина, по которой он продолжает самоистязания. С завидной регулярностью, следует заметить, и также ежедневно подвергая себя некоторой доле самобичевания. Чуе хорошо известно, что подростки, особенно подростки его пола и, возможно, физиологического строения, имеют полное право «снимать стресс», как сказал бы кто-то, избегающий названия половых органов и краснеющий при слове «многочлен». Чуя не такой, и потому называет вещи своими именами. Достаточно сложно в обществе якудза приходится тем, кто не умеет называть вещи своими именами — по крайней мере, Чуя с такими людьми не знаком. Несмотря на нелюбовь к занятиям такого рода, Чуя окончательно свыкся с их необходимостью ближе к пятнадцати годам, и потому у Чуи семнадцатилетнего в доме есть все, что может теоретически понадобиться подростку, переживающему период полового созревания. У него есть даже смазка, даже долбанная смазка, потому что крем для рук вызывает раздражение, а матери, теоретически способной найти смазку где-то в ящиках стола, у Чуи нет. Так что он пользуется этой привилегией по полной. Единственное, пожалуй, что отличает его (к стыду) от прыщавого американского школьника из старых комедий — отсутствие журналов с голыми женщинами, и на то есть две вполне весомые причины. Во-первых, в век технологий нет особенной необходимости держать дома женщин нарисованных — всегда можно найти в интернете ситуации гораздо более динамичные. Во-вторых, что важнее, к женщинам Чуя испытывает холодное равнодушие как в плане работоспособности, так и в плане интимном. Его не привлекает округлое, мягкое, висящее, выдающееся, нежное, приятно пахнущее ванилью-кокосом-пионами и прочее, прочее, прочее. Возможно, в этом есть некоторые отклонения от нормы, но не то чтобы Чуе не плевать. Ему семнадцать и он убил хренову тучу людей, так что корить себя за любовь к чужим членам — идиотизм. По крайней мере, в его случае. У него даже есть типаж — если можно так выразиться, — вызывающий гораздо более обширную гамму чувств, чем просто обнаженный мужчина. Вообще-то это не то чтобы совсем типаж — скорее, то, что возбуждает. Чуя уверен, что, влюбившись, будет любить за душу, а не за строение тела, но в семнадцать лет любовь — почти всегда — кажется ему бессмысленным дерьмом. Как и самоудовлетворение, вот только физиологические потребности он еще не научился контролировать в должной степени. Что печально. Дазай подходит под типаж. Он бледнокожий и худой — Чуя видел его обнаженным несколько раз в непохожих ситуациях, — но не то чтобы тощий. Худой так, что приятно глазу. Возможно, немного спортивный, но до Чуи не дотягивает явно. У него, кажется, мышцы ушли в рост — Чуя усмехается этой мысли и думает, что еще теоретически могло уйти в рост. Ему кажется, что у Дазая большой — не то чтобы он действительно тратил время, думая об этом (разумеется, нет), но, предполагая, приходит к тому, что, возможно, большой. Не «вау» большой. Средний. Такой, что можно обхватить ствол двумя ладонями и головка останется на виду. Чуя ориентируется на свои руки, разумеется, а они меньше среднестатистических, так что вряд ли можно положиться на эту меру оценивания. Учитывая, к тому же, что Чуя лишь предполагает. Конечно, ему необходима дрочка. Как любому подростку, очевидно. Иногда, как сейчас, он пытается снять с себя возбуждение заранее, быстрее, чем гормоны напомнят о себе в разгар не очень удобного случая. Такое случалось пару раз — ему казалось, он всегда сваливает прежде, чем кто-то умудрится обратить внимание на его ширинку, но никто не может знать наверняка. Он осторожно, следя за чистотой простыни, выливает на ладонь смазку. Она не холодная — в комнате тепло — и приятная на ощупь. Возможно, немного склизкая и жиже, чем обычно, зато на всю комнату пахнет чем-то ягодным. Сейчас, пока есть время и не то чтобы желание, но готовность, он собирается разделаться с проблемой — хотя бы на несколько дней успокоить бушующие гормоны. Чуя прикрывает глаза и влажными, пахнущими ягодами пальцами, чуть прохладными по сравнению с горячей кожей, скользит по телу вниз, пытаясь завести себя так быстро, насколько это возможно. Возбуждение сменит стыд, сейчас легший на него плотным облаком — неприятное ощущение. Он заходит подушечками пальцев за кромку белья, откидывается назад, шире расставляет ноги — разводит бедра, чтобы было удобнее, — пытаясь представить на месте своих пальцев чужие. Мозг вновь невольно соскальзывает на Дазая, чересчур детально воспроизводит каждую вену на бледной коже, освобожденной от бинтов. Чуя думает о том, что будет удобнее лежа, но остается сидеть. Он недостаточно еще возбужден, чтобы быть открытым, пусть даже комната пуста: только он, его руки, мысли и, возможно, Дазай в них же, неизвестно как попадающий туда с незавидной регулярностью — никого больше. Что же, Чуя верен своим визуальным предпочтениям. Внизу становится чуть напряженнее, стоит ему восстановить в памяти тело Дазая. Он вспоминает кожу, белую даже для Японии, мягкую там, где не закрыто бинтами. Чуя предполагает, что она мягкая, возможно, немного бархатная — ему ни разу не удавалось коснуться Дазая где-то, кроме рук, но ощущение их, кажется, хранится на пальцах до сих пор. Чуя прикрывает глаза и обхватывает вялый член влажной теплой ладонью. Обычно он ускоряется сразу, чтобы скорее покончить с необходимым, но сейчас хочется продлить удовольствие, так что рука двигается еле-еле, только чтобы усилить возбуждение. Чуя представляет на месте своих пальцев пальцы Дазая, длинные, тонкие, с неровно подстриженными ногтями, в вечных царапинах, ссадинах и ушибах — Дазай не любит аккуратность. На самом деле, Чуя немного влюблен в него. Это не то, что можно назвать сумасшедшей привязанностью, разумеется, но иногда, видя Дазая с одной из девчонок-которые-нравятся-всем, злость находит его сама, окутывает невидимым облаком. Это не ревность, скорее, обида, причем неизвестно, на кого — они с Дазаем даже не друзья. Они напарники, бывающие чересчур жестоки друг с другом, и жестокость эта причиняет боль только Чуе, потому что Дазаю плевать. — Что думаешь насчет перепиха по-дружески? Ты ко мне неровно дышишь, по глазам вижу. Хочу трахнуть кого-нибудь в задницу из интереса. Как поесть личинок — мерзко, но интересно, каково на вкус. Чуя вспоминает короткий односторонний разговор, и желание удовлетворить себя исчезает одномоментно, будто бы все возбуждение выключили. Он с брезгливым лицом вынимает из белья влажную ладонь и морщится сильнее, вытягивая из пачки салфетки. Ему требуется три штуки, чтобы полностью очистить себя и тело от так и не совершенного греха, а лицо — от стыдного румянца. Вспоминая, насколько больно иногда бывает слышать Дазая, Чуе хочется согнуться пополам и спрятать лицо в колени, так, чтобы не видеть ничего и никого. Никогда. Разумеется, тогда Дазаю досталось. Чуя впечатывал его в стену раз за разом с лицом настолько равнодушным, что, казалось, человеческое тело летает по комнате само по себе, подчиняясь законам гравитации, и Чуя — единственный, кто сумел устоять перед ее сокрушительной силой. Дазай, на удивление, сохранял гордое молчание и во время, и неделю после достаточно однозначного ответа. К его счастью, в целом. Произнеси он тогда хоть слово — Чуя наверняка убил бы к чертовой матери. Тогда им было по шестнадцать. Сейчас Дазай чуть менее сходит с ума по сексу, если это можно так назвать. Он не лезет к каждой встречной, не прячет по тумбочкам гадкие журналы, не запирается надолго один в их общей кабинке. Ситуацию между ними это, впрочем, никак не меняет — они все еще напарники, и все еще друг друга терпеть не могут. Не переносят. Не переваривают. Чуя запрокидывает голову и смотрит куда-то в потолок — там шатающаяся от старости люстра кидает дрожащую тень на стену у кровати. Ему пора переставать думать о Дазае.