Интеграция

Дазай смотрит на то, как двигаются под трико крепкие мышцы, как выгибается хрупкое на первый взгляд тело, как скользит плавно, мутно, возбуждённо тёмный взгляд. Смотрит, как Чуя танцует. Только для него. Они познакомились в институте искусств. Потерявшийся в огромных сухих коридорах сташестидесятиметровый первокурсник и насквозь прожжённый жизнью третьекурсник с художественного, сухой как палка и не видящий без очков дальше трёх метров. Идиотизм. Сначала пришлось друг друга возненавидеть. Чуе — за то, что Дазай проигнорировал просьбу показать ему танцевальный класс, а Дазаю — потому что Чую, рыжего, веснушчатого, крошечного в огромном худи, выебать нельзя прямо там, в школьном коридоре. Вот досада, да? Три месяца спустя Дазай нашёл Чую в Инстаграме и предложить вылизать всего с ног до головы. Чуя кинул его в черный список, а неделю спустя Дазай действительно взял в рот прямо в грязном школьном туалете, потому что не зря же так судьба сложилась, что сам он свалил со скульптуры в туалет, а Чуя, к собственному счастью сожалению случайно в этот же туалет вошёл. Вот досада, да? Потом они трахнулись у Дазая в комнате, пока дома не было никого кроме провонявшей мочой собаки и тухлых пельменей в холодильнике. Чуя кончил два раза, потому что Дазай, во-первых, сосёт отлично, а во-вторых трахается тоже неплохо. Приемлемо. Немного позже, в один из сумбурных сессионных дней, Дазай (случайно) оказался с Чуей в одном помещении во время репетиции. И влюбился по-настоящему. В то, как Чуя двигается, в то, как смотрит на него, в то, как легко владеет каждой клеточкой, как превращается в текучую-текучую массу под чужим взглядом. Тает, пока на него смотрят. Дазай раздел его прямо там, в классе, окружённом зеркалами по периметру, поставил к ним лицом и заставил смотреть на себя, на слёзы на щёках и розовые от возбуждения щёки, пока спешно водил рукой по чужому члену, пока, во-первых, никто не зашёл, во-вторых, чтобы не кончить первым. Потому что сладкая-сладкая кожа на шее под подбородком, потому что сучье трико, потому что Чуя. Потому что стонет, выгибается навстречу, не отрывает горящего взгляда от отражения: от себя, с ума сошедшего, позволяющего ублажать себя прямо так, прямо здесь, с незапертой дверью, от Дазая, размазывающего смазку по головке, водящего рукой вверх-вниз по собирающемуся в тонкие складочки члену, целующего всё, что не закрыто чёрным трико. От них обоих. Дазай помнит этот день до сих пор. Даже сейчас, возбуждённый, глазами поглощающий каждое чужое движение, вспоминает их оргазмы, вспоминает то, как Чуя кончил тогда с глухим стоном прямо на зеркало, на своё поехавшее отражение, и как они оба, смеющиеся, полуголые, судорожно искали влажные салфетки, чтобы скрыть следы удовольствия. Сейчас, впрочем, ничуть не хуже. Они в квартире Чуи, потому что там больше спальня, потому что есть место для змеиного, сносящего крышу танца. У него встаёт, на самом деле встаёт каждый раз, когда смотрит на танцующего Чую больше десяти минут. Потому что это слишком. Его полуголая задница, его сраное трико, ничего не скрывающее, только интригующее сильнее, напоминающее, какой Чуя под ним. Податливый, мягкий, узкий, позволяющий делать что угодно. Они вместе год, и Дазай не устаёт смотреть на него. И не устанет никогда. — Трахни меня, — Чуя, усталый, потный, розовый от бесконечных движений, подходит ближе и упирается руками в его колени, не переставая — Господи — двигать задницей. — У тебя стоит, сейчас штаны порвутся нахрен, извращенец. — Мне мало, — Дазай улыбается и вжимается пальцами в стройное, горячее под трико тело. — Дай мне больше. Заставь меня намочить джинсы, пока двигаешься. Хочу съесть тебя глазами, хочу смотреть на тебя вечно, хочу брать тебя, вымотанного, чтобы встрахивать в постель, пока ты стонешь от усталости и наслаждения. Позволь мне это. — Придурок, — Чуя садится к нему на колени и скользит задницей по твёрдому закрытому брюками члену. — Я хочу кричать как сучка, а не изголяться посреди комнаты полуголым, пока ты пялишься и ничего не делаешь. — Не шути так, — Дазай спускается ладонями на тонкую талию, на крепкие бёдра, контролирует чужие движения. — Ты и так будешь орать, рано или поздно, будешь умолять меня не останавливаться, просить о большем, просить сильнее и глубже. Так? Чуя наклоняется к его шее, шумно дышит, размазывая по коже дыхание: — Так. — Повтори, — Дазай говорит тихо, и в пустой комнате шёпот отдаётся почти эхом. — Скажи, что меня заводит. Скажи, что будет дальше. Повтори за мной. Скажи, как сильно я люблю твою задницу, твоё сучье трико, то, как ты двигаешься, как голодно смотришь на меня. На меня одного. Скажи, как любишь мой член. Скажи, как любишь стонать подо мной, как любишь мои руки в твоей заднице. Повтори. — Ты любишь мою задницу, — Чуя елозит по нему туда-сюда, и Дазаю кажется, что брюки вот-вот лопнут к чёртовой матери. — Любишь, когда я смотрю только на тебя. Любишь, когда я танцую. Любишь то, как я кричу, пока ты входишь, любишь мои стоны, любишь, когда я кончаю первым, когда я теку под тобой. И Дазай сдаётся. Нахрен танцы, нахрен всё, пока Чуя под на его коленах, горящий и готовый повторять всё, что вырывается изо рта — все его мысли. Из него хочется выбить всю дурь, хочется, чтобы орал не переставая. Хочется насадить ртом на член и кончить на встрёпанные уже рыжие волосы. Сраные первокурсники посреди коридора — Бог его обожает. — Трахни меня, — Чуя повторяет как заведённый — заведённый, пока трико скользит по брюкам туда-сюда, вперёд-назад, и это почти больно. — Я кончу, если ты не слезешь с меня, малыш, — Дазай сползает руками с талии вниз, на крепкие бёдра, сжимает, оставляя белые, сходящие сразу отметины. — Так что кое-кому придётся раздеться и дать мне взять в рот, чтобы отплатить за то, как ты старался для меня сейчас, верно? — Да, — Чуя мигом сползает с него и хватается тонкими пальчиками за чёрные лямки. — Дай мне… — Я сам, — Дазай за трико подтягивает его ближе и заставляет нагнуться. — Я сам раздену. Мне нравится видеть, как освобождается из-под ткани твой член. Нравится, когда я сам трогаю тебя везде. Чуя тихо выдыхает, когда его руки случайно задевают соски, и Дазай улыбается. Такой чувствительный малыш — рыжая бестия. Они меняются местами, когда Чуя остаётся полностью обнажённым, но в комнате тепло, оба они горячие, и Дазай собирается заставить его забыть о том, что холод существует в принципе. Забыть о чём угодно. — Заставишь меня кричать? — Чуя дышит сбивчиво, запускает руку в волосы и наклоняет ближе к паху, к полоске рыжих волос, к члену, твёрдому, к налитой кровью головке. — Заставишь меня стонать, кончить тебе в рот, Дазай? Заставишь меня хотеть большего, хотеть тебя внутри даже после оргазма, хотеть твой член во рту? Дазай касается языком, собирает безвкусную прозрачную каплю — течёт, его быстрый мальчик, — и берёт глубже, пропускает в горло. Чуя дышит быстрее, сильнее тянет на себя каштановую копну, дрожит от нетерпения. Дазай хочет помучать его немного, так же, как Чуя мучал его каждый раз, каждую сраную репетицию, когда Дазай ждал его со стояком, чтобы позже трахнуть в своей спальне — невыносимо долго. Чуя любит горловой — он знает, — но сейчас не торопится. Облизывает ствол языком, берёт головку и выпускает обратно: Чуя тихо стонет, почти силой прижимая его ближе — не помогает. — Пожалуйста, — он шепчет. — Дазай, пожалуйста. Я хочу кончить, хочу увидеть, как ты сглотнёшь, хочу насладиться прелюдией перед тем, как ты насадишь меня на себя задницей. Сверху, объезжать тебя, или снизу, позволяя тебя взять контроль — мне всё равно, но сейчас я хочу кончить. Дай мне удовольствие, и получишь своё сполна — я не растягивал. Я узкий для тебя. — Хороший мальчик, — Дазай снова сжимает его бёдра, чувствуя свой стояк под невыносимо узкой одеждой. — Говори, не останавливайся. Мне нравится слышать твой голос. Чуя слушается. Повторяет всё, что говорил до этого, раз за разом, стонет громче, позволяя Дазаю наслаждаться звуками, потому что нравится. Дазай пропускает глубже, не сглатывает слюну, и та стекает по члену вниз, на яйца, тяжелые от того, насколько сильно Чуя хочет кончить. Он опускает руку на них, играется, пока Чуя сверху едва дышать успевает, поглощённый своим удовольствием. — Хорошо-о, — Чуя рвано стонет, не позволяя себе заткнуться, помнящий, заботливый, о недавней просьбе-приказе. — Господи, как же хорошо, Дазай. Дай мне кончить, умоляю, пожалуйста, дай мне посмотреть, как красиво будет выглядеть на твоём лице моя сперма, прежде чем ты кончишь мне на спину. На живот. Как ты хочешь, Дазай? Хочешь нагнуть меня? Поставить раком и вылизать мою задницу, верно? Хочешь, чтобы я кричал, чтобы насаживался на тебя сам? Или хочешь меня сверху? Хочешь, видеть мой член, моё тело, то, как я двигаюсь на тебе: мои бёдра, живот, мои твёрдые соски? Как ты хочешь, Дазай? Дазай застонал бы, не будь рот занят чужим возбуждением, и всё, что может сделать в благодарность — пропустить ещё глубже в горло, дать Чуе наклонять его голову сильнее, ближе, ещё ближе. Ниже. Безумно хочется опустить руку ниже, к ширинке, к твёрдому члену, растереть густую прозрачную смазку, перевернуть Чую на спину и выебать так, чтобы он не то что говорить так не смог — не смог бы даже двинуться, скованный руками Дазая на бёдрах. Хочется секса. Безумно, совершенно невыносимо хочется секса. Он позволяет Чуе кончить — тот дышит глубоко и часто, смотрит, как Дазай глотает, и улыбается довольно, горячий от только что подобравшегося оргазма. Дазаю хватает, кажется, двух секунд, чтобы вылезти из мокрой от пота рубашки и сраных брюк, ещё полсекунды — чтобы избавиться от белья, и он быстро нажимает Чуе на плечи, заставляя того улечься на постель спиной. Тот тихо стонет, чтобы Дазай опустил руку ему на член, чтобы заставил вновь возбудиться, но у Дазая в голове только гулко отдаётся всё, Чуей сказанное до этого, и потому на всё остальное плевать с высокой башни. Хотел орать, как течная сучка? Хотел его член в узкой заднице? — получите, распишитесь. — Ты готов? — он рвано дышит Чуе на ухо, нависая только на руках. — Малыш, ты готов? — Да, — Чуя смотрит на него мутными после оргазма глазами. — Блять, да, да. Заведи меня. Пожалуйста, заведи меня, хочу кончить под тобой ещё раз, хочу рыдать от удовольствия, хочу твои пальцы, твой член в себе. Дазай слушается. Слушается, потому что почему бы и нет, во-первых, и потому, что член, тяжелый и влажный, стоит так, что почти больно. Чуя умеет провоцировать. Умеет уговаривать, умеет сходить с ума, пока Дазай — умело — делает что приказано. Приказано не потому, что Чуя имеет хоть какое-то право им командовать (упаси Господи) — просто хочется самому того же, о чём просят. Хочется жарко. Хочется быстро — на этот раз; хочется податливое тело, мягкое, под ним почти пластилин, мягкая глина — лепи что хочешь, не налепишься. Он целует Чую везде. Вылизывает так же, как обещал год с хвостиком назад в Инстаграме, так же, как позволял себе всё это время. Не он позволял — Чуя. Тот тихо дышит под чужими губами, пальцами перебирает влажные, успевшие спутаться волосы, скользит ниже, на горячую шею, пока Дазай не спускается ниже, языком соскальзывая на живот. Чуя второкурсник, не страдающий вредными привычками, и потому член снова полутвёрдый — почти рекорд. Дазай доволен собой. И Чуей тоже. Он не спрашивает больше, хотят ли его, потому что Чуя, на поцелуи отвечающий резкими рваными стонами, в ореоле рыжих волос, горящих на белой подушке, выглядит вполне красноречиво. Дазай сам хочет так сильно, что стонет тихо в ответ на чужое сбитое дыхание, пока пальцами водит туда-сюда по огненной кожей. Чуя красивый. Под ним такой красивый, что плакать хочется то ли от любви, то ли от возбуждения, но вместо слёз у Дазая смазка, пальцы внутри и резкие стоны, наверняка убивающие соседей и морально, и физически. Не то чтобы Дазаю не насрать. — Нравится? — он спрашивает в десятый — в сотый — раз, прекрасно зная, что услышит, желая просто выдавить из Чуи тихое сладкое «да». — Моему мальчику нравится? Чуя выгибается, так, что рёбра почти разрывают кожу, и это, в целом, тоже ответ, но Дазаю мало. Он резко подается рукой вперёд, попадая куда-то туда, куда надо, потому что соседи вот прямо сейчас совершенно точно кроют их матом, и, повторяясь, Дазаю совершенно, вселенски насрать. Ему нравится слышать, как сильно Чуя хочет его. — Не тормози, — тот еле дышит, размазываясь по постели окончательно. — Хочу тебя внутри. Тебя, а не твои долбанные пальцы. И Дазай — Господи — снова слушается. Чуя растянут, неудивительно, он столько бесконечного для них двоих времени потратил на прелюдии, на то, чтобы подготовить своего мальчика, и, несмотря на это, внутри всё равно узко. Он двигается, а Чуя стонет — так, как умеет: так, чтобы Дазай тронулся умом (снова). Ему не требуется много времени, чтобы обхватить мажущий живот смазкой член и, быстро вытаскивая пальцы — Чуя недовольно хныкает, — приставить головку к влажному сжимающемуся отверстию. Чуя просит его быть быстрее. Чуя умоляет его быть быстрее. Чуя хочет его так сильно, что впивается руками в простынь, превращая её в тряпочное месиво, что стонет только от того, что Дазай водит членом между бёдер, ещё не вошедший. — Если ты не трахнешь меня прямо сейчас, я не дам тебе в ближайший месяц, и всё, что ты получишь — мои стоны из ванной, пока я сую в себя пальцы. Чуя находит в себе силы на угрозы, и Дазай ведётся на них. Не потому, что поверил — они встречаются год, и он прекрасно знает, как сильно Чуя любит секс, — но потому, что почему бы и нет. Он входит резко, грубо, так, чтобы дырочка растянулась краями вокруг его члена, будто сама предлагая толкнуться внутрь; так, чтобы принимающему было одновременно и больно, и хорошо — так, как любит Чуя. — Двигайся, — Чуя почти рычит, сам двигая бёдрами вперёд, навстречу чужому возбуждению. — Иначе я оседлаю тебя сам и выебу себя твоим же членом. — Мне нравится предложение, — Дазай улыбается и делает пробный толчок вперёд, немедленно выбивая из Чуи заинтересованный стон. — Но как-нибудь в другой раз, хорошо? Его член оказывается утопшим в мягкой, узкой, горячей плоти, и всё это отдаётся внизу живота волнами удовольствия — чем глубже, тем приятнее. Чуя не отвечает, увлечённый тем, как Дазай ищет внутри нужную точку, потный и то и дело срывающийся со стонов в нетерпеливое хныканье. И от того, как каждый раз упрямая рыжая бестия превращается под ним в комок умоляющих нервов, Дазая ведёт. Ему нравится быть хозяином, ему нравится доводить Чую — их обоих — до ручки, до самого конца, до скрипящей страдальчески кровати и гневных записок на двери. Ему нравится их бесконечная битва за первенство, в которой он вечно забирает кубок победителя себе. Они больше не разговаривают: воздух наполняется сбитым дыханием, хрипами, стонами, равномерными мокрыми толчками плоти в плоть и умирающей, давно требующей замены кроватью. Им хорошо. Чуя обвивает его талию ногами, меняя угол, и стонет довольно — очевидно, так приятнее. Дазаю насрать: ему плевать, в какой позе, главное, чтобы им обоим было хорошо. Главное, чтобы Чуя, как сейчас, выгибался и хныкал, умоляя о возможности прикоснуться к себе, к стоящему, дёргающемуся при каждом чужом толчке члену. Дазай не разрешает — он сам, одной рукой удерживая себя на весу, ладонью другой размашисто ведёт по нему, подушечкой задевая головку. Чуя с тихим вздохом откидывает голову назад и прикрывает глаза, толкаясь бёдрами ему в руку. Хочет кончить. Дазай тоже хочет. Хочет, не важно даже, внутрь или на мокрый, вспотевший от их занятия живот. Просто хочет избавиться от сводящего с ума возбуждения, от заливающей глаза сумасшедшей поволоки, от собственных стонов, и избавление — самая приятная часть. Не потому, что ему не нравится, но потому, что оргазм можно повторять раз за разом, и каждый раз по-разному. Чуя нетерпеливо дёргается, стонет длинно, протяжно — так, что Дазай сам едва не кончает, — и, как-то хитро изогнувшись в спине, изливается ему в руку. Ладонь становится липкой, влажной и тёплой. Чуя рядом с ним — под ним — такой же. Разморённый и довольный. Дазай (с сожалением) выходит и опускает руку на член, помогая себе кончить тоже. Водит быстро, скользит влажными от смазки пальцами, стонет тихо, зная, что Чуя смотрит на него, пока он заканчивает. Сперма прозрачно-белой струёй оказывается на такой же белой простыне, смешивается цветом с тканью, влажностью — с Чуей. Тот, подняв рыжие брови, с неудовольствием смотрит на мокрый живот: — Теперь на мне двойная порция, да? Дазай хочет пошутить про белок и приятного аппетита, но, наклонившись, хватает с тумбочки салфетки и принимается за уборку. Молча.